Книга Продана, страница 13 – Фиона Марухнич

Тихий стон, пробивающийся сквозь пелену ужаса, доносится из родительской комнаты. Мама… кажется, она пришла в себя, пошевелилась на окровавленной кровати. Вся эта роскошь, вся эта помпезность, которой так гордился отец, сейчас кажется такой фальшивой, такой отвратительной, учитывая то, как он поступил с мамой. Хрустальные люстры, дорогая мебель, шелковые обои — всё это лишь декорации для той жестокости, которая скрывается за этими стенами.

Я беру Алекс за руку, вытирая ей слёзы своими дрожащими пальцами, и веду нас к маме. Каждый шаг отдаётся эхом в оглушительной тишине дома. Мне страшно. Страшно увидеть вместо матери кровавое месиво, мне страшно, что отец не оставил ей даже шанса. Страх холодит мои жилы, парализуя волю.

Мы подходим к двери. Замираю на пороге, не решаясь сделать последний шаг. Сердце бешено колотится в груди и я закрываю глаза, делая глубокий вдох и толкаю дверь. Открывшаяся картина обжигает глаза болью.

Моё сердце сжимается от ужаса. Мама, Боже… моя мама выглядит как окровавленный кусок мяса. В светло-русых волосах запеклась кровь, губы разбиты, нос… Господи, у неё разбит нос, по всему телу, на безупречной белоснежной коже уже проступают синие, яркие синяки. Она смотрит на нас, и в её голубых глазах отражается такая боль, что мне кажется, я могу её почувствовать, ощутить на своей шкуре. Лицо в крови от побоев, кровь стекает на подбородок, капая на грудь, заливая кровавыми реками её дорогое платье. Но самое ужасное, что мы замечаем, как под ней с ужасающей скоростью расползается кровавое пятно, превращая дорогую белоснежную простынь в кровавое поле для битвы. Это кошмар. Это не может быть правдой.

Алекс вздрагивает ещё сильнее, и вырывая руку из моих пальцев падает возле мамы на колени. Маленькое тело сотрясается в беззвучных рыданиях. А я… я стою не в силах пошевелится, как пригвождённая к месту, я парализована страхом и отчаянием, чувствуя, как слёзы страха и ужаса душат меня, лишая воздуха. Ноги подкашиваются, но я нахожу в себе силы стоять, не упасть, не сломаться.

— Мамочка… мамочка… — всхлипывает Алекс, сотрясаясь от рыданий. — За что он так с тобой, за что, мамочка?

Алекс продолжает выть от рыданий, как маленький, раненый лисёнок, а я… я подхожу к маме, не в силах справиться с шоком, с ощущением полной беспомощности, беру маму за руку, поражаясь её бледности и хрупкости. Кажется, от прежней силы и жизнерадостности не осталось и следа. Её рука — тонкая, почти прозрачная. Подношу её к губам, вдыхая её запах. Ландыши и ваниль — запах мамы. Я хочу запечатлеть каждый миг в своей памяти, каждый момент, даже запах мамочки, который мне кажется самым родным на свете. Я навсегда запомню этот запах. Закрываю глаза, представляя, что это всё кошмарный сон, что сейчас я проснусь, и окажусь в безопасном месте, где нет окровавленной мамы, ненавистного взгляда отца, всего этого ужаса, что сейчас происходит с нами, где есть только добро, любовь и поддержка. Там, где брат заступался за нас, и мы прятались от всех бед под его крылом. Там, где отец был любящим и заботливым.

— Мама… мы можем как-то помочь тебе? Мама… что нам делать? — вопрос зависает в воздухе, тяжёлый, густой, он сковывает внутренности в тугой узел тревожности. Я не знаю, что мне делать, я беспомощна, я бессильна, я ребёнок. Но я знаю одно — я не могу потерять маму, мы не можем потерять маму, мама — самый светлый и добрый человек во всём мире. Если она умрёт… если она умрёт, я не знаю, что с нами будет.