Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 92 – Дмитрий Штиль

Серов кивнул в сторону окна, за которым гудел, набирая мощь, объект «Атом».

— Ты задал новый ход истории. Возможность СССР победить в Холодной войне. Не ракетами, а мирным атомом. Бесконечной энергией, которая сломает хребет их экономике. Это наш козырь. Энергетическая дубина, которая посильнее ядерной будет.

Я достал из кармана конверт с письмом отца.

— Юрий Петрович… Громов просил передать это вам. Для семьи.

Серов выпрямился. Он посмотрел на конверт, потом мне в глаза. Он видел всё: и мою тоску, и мою боль, и мое нежелание отдавать это письмо.

— А сам как думаешь? — спросил он неожиданно мягко. — Стоит мне читать чужие письма?

— Там нет секретов. Там личное.

— В нашей работе личное — это самое уязвимое, — Серов покачал головой. — Ты спас его, Витя. Ты спас его дело. Я думаю, ты заслужил право быть его вестником.

Потом он произнес негромко:

— Я доверился тебе трижды, лейтенант, и не ошибся ни разу. Почему я должен сомневаться сейчас?

Я спрятал конверт обратно. Бумага обожгла грудь сквозь ткань пиджака.

— Разрешите отбыть в Москву? — спросил я хрипло. — На два дня. Мне нужно…

Серов кивнул. Медленно, понимающе.

Москва. Двор на 3-й Фрунзенской. Вечер следующего дня. Столица встретила снегопадом — густым, мягким, словно из черно-белого кино. Я сидел на обледенелой скамейке в глубине двора, подняв воротник пальто. Снег таял на ресницах, стекая по щекам холодной водой.

Этот двор почти не изменился. Те же тополя, черные графические скелеты на фоне сиреневого московского неба, подсвеченного заревом фонарей. Те же окна сталинских домов, светящиеся теплым, абажурным уютом. Тот же густой запах — мокрой собачьей шерсти, угольного дымка и жареной картошки с луком, который вырывался из приоткрытых форточек.

У подъезда кто-то прогревал «Жигули», и сизый выхлоп смешивался с морозным паром. Из открытой форточки на втором этаже доносилась программа «Время» — строгий голос диктора вещал об очередных успехах на полях, но здесь, внизу, жизнь шла своим чередом.

Двор жил. Детвора штурмовала снежную крепость. Слышались звонкие крики, глухой стук шайбы о борта самодельной коробки, скрип полозьев.

— Ма-а-ам, ну еще пять минут! — кричал кто-то у подъезда, отряхивая штаны, на которых налипли ледяные катышки.

— Домой! Варежки мокрые, заболеешь! — строго доносилось с третьего этажа.

Я закрыл глаза. Вдохнул этот воздух. Воздух времени, когда мы были бессмертны. Когда самой страшной угрозой была двойка по алгебре или порванные на горке новые брюки, а самым большим счастьем — коржик за десять копеек и лишний час гулянки.

— Дядь, не видели шайбу?

Я открыл глаза. Передо мной стоял парень лет пятнадцати. В кроличьей шапке с завязанными назад ушами, в пальто с потертым воротником, из которого торчал шарф. В руках — клюшка, обмотанная черной изолентой, настоящая драгоценность дворового хоккея. У него был сбит нос, а на щеке цвела свежая царапина.

Максим Громов.

Я смотрел на себя. В прошлой жизни. Время сжалось, превратившись в тугую, звенящую пружину. Видел эти глаза. Серые, внимательные, не по-детски серьезные. В них уже тогда, в восемьдесят первом, зарождалась та упрямая сталь, которая через двадцать лет позволит мне — Черепу — выживать там, где ломались другие.

Он смотрел на меня с любопытством, но без страха. Он словно узнавал. Или чувствовал родство. Между нами протянулась невидимая нить. Натянулась до звона.