Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 89 – Дмитрий Штиль

Она принимала меня. Целиком. Вместе с моей невидимой войной.

— О чем думаешь? — спросила она, заметив, что я замолчал.

— Что победа ничего не стоит, если ее не с кем разделить.

Лена улыбнулась. Мягко, понимающе. Она накрыла мою руку своей ладонью.

— Теперь есть с кем.

Ритм сменился. Ударник отбил вступление, и зазвучал медляк. Вечный хит «Синей птицы» — «Там, где клен шумит…»

— Потанцуем? — я встал и протянул ей руку.

Мы вышли в круг света. Я обнял ее за талию, она положила руки мне на плечи. Мы двигались медленно, в такт тягучей мелодии. Вокруг нас кружились пары, звенели бокалы, смеялись люди. Мир, который мы удержали на краю, жил своей сытой, спокойной жизнью.

Я прижимал к себе Лену и чувствовал, как внутри меня окончательно тает холодный лед одиночества.

— Ты останешься? — прошептала она, почти касаясь губами моего уха.

— Я никуда не уеду, — ответил я. — Пока реактор не запустят — я здесь. А потом…

Я чуть отстранился и посмотрел ей в глаза.

— А потом я заберу тебя. Куда скажешь. Хоть в Москву, хоть на край света.

— Мне не надо на край света, — ответила она серьезно. — Мне надо там, где ты.

Песня закончилась, но мы продолжали стоять, обнявшись, посреди зала. Я — Виктор Ланцев, Череп, человек с чужим прошлым. И Лена — мой якорь, мой смысл, мое настоящее.

Я знал, что впереди еще много битв. Американцы не успокоятся. Отец будет строить свой реактор. История будет пытаться свернуть в старую, гибельную колею. Но теперь я был не один. А значит, мы прорвемся.

В лаборатории стояла тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции и тихим скрипом пера. Громов был на месте. Он всегда был на месте. Казалось, он и спал здесь, положив голову на кипу перфокарт.

Я вошел бесшумно. Привычка. Отец сидел за столом в дальнем углу, сгорбившись под светом настольной лампы. Он что-то быстро писал на листке, вырванном из школьной тетради.

Услышав мои шаги, он вздрогнул. Резко, суетливо накрыл листок ладонью. Оглянулся с испугом, словно школьник, пойманный за курением.

— Виктор? — он поправил очки, пытаясь вернуть самообладание. — Вы… вы напугали меня.

Я подошел ближе.

— Что прячете, Александр Николаевич? Очередная гениальная формула, которой нет в отчетах?

Громов вздохнул. Он убрал руку. На столе лежали не чертежи. Не схемы контуров охлаждения. Не расчеты критической массы. Там лежал конверт. Обычный, почтовый, с маркой за четыре копейки.

И сложенный вчетверо тетрадный лист.

— Это не работа, — тихо сказал он. — Это личное.

Скользнул взглядом по строчкам, которые он не успел спрятать.

«…моей любимой жене и сыну Максиму…»

Меня словно ударили под дых. Я стоял и смотрел на седую макушку человека, который был моим отцом. И вдруг, впервые за все эти годы, пелена спала с моих глаз. Всю жизнь, в том, другом будущем, я искал тех, кто «украл» у меня отца. Я винил обстоятельства. Но сейчас я смотрел на него и понимал страшную, простую истину. Потерял отца не потому, что его спрятали или убили, а потому, что он был фанатиком. Человек науки был полностью поглощен наукой. Наука выжгла в нем все остальное.

Пусть он даже приходил бы домой, он все равно был бы в своих формулах. Он сидел бы за ужином, но мыслями был бы в активной зоне реактора. Он гулял бы со мной в парке, но видел бы не птиц, а траектории нейтронов. Детская обида, которую я тащил в себе через десятилетия, вдруг рассыпалась в прах. Я перестал винить его в исчезновении и корить за страдания, которые он нам с матерью принес. Начал понимать его как мужчина. Как профессионал.