Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 90 – Дмитрий Штиль

У каждого свой фронт. У меня — война с террором и шпионами. У него — война за энергию, за будущее человечества. Мы оба солдаты, которые жертвовали всем ради долга. Мы одной крови.

— Я думал, это секреты, — сказал я, кивнув на письмо.

Громов горько усмехнулся.

— Секреты… Знаете, Виктор, какая ирония?

Он взял конверт в руки, бережно, словно хрустальный.

— Я отдавал Толику… Толмачеву… свои разработки. Чертежи, которые стоят миллиарды. Которые вершат судьбы государств. Я отдавал их предателю, даже не задумываясь.

Он посмотрел на письмо.

— А вот это… Это я хранил как зеницу ока. Это было моей главной тайной.

Это было показательно. Вот что для него было действительно ценно. Не реактор. Не Нобелевская премия. А эти несколько слов на тетрадном листке.

Громов вложил письмо в конверт. Провел языком по клейкой полоске. Старательно, с нажимом заклеил клапан. Потом еще раз провел пальцем, проверяя его. Он верил в надежность советских конвертов. Наивный, гениальный ученый. Он думал, что слюна и бумага защитят его душу от посторонних глаз.

Он поднял на меня глаза. В них было столько мольбы и доверия, что мне стало не по себе.

Он верил и в КГБ.

— Виктор… Я могу вас попросить?

Он протянул мне конверт.

— Отдайте это товарищу Серову. Лично. Попросите его… передать это моей семье.

Я взял письмо. На бумаге размашистым почерком отца было выведено: «Громовой Елене и Максиму».

У меня сжалось сердце. Я держал в руках весточку самому себе. Прямо сейчас, в этом времени, где-то в Свердловске спит Максимка, который ждет папу. И вот, папа написал ему.

У меня было право открыть этот конверт. Моральное право. Ведь это «мое» письмо. Я мог прочитать те слова, которых мне так не хватало в детстве. Слова любви, оправдания, прощания.

Я стоял на развилке.

Вскрыть? Узнать?

Или оставить всё как есть?

Посмотрел на отца. Он уже снова потянулся к логарифмической линейке. Он сделал свое дело — исповедался бумаге и передал груз другому.

«Нет, — решил я. — Нельзя».

Череп принял решение отдать письмо Серову. Это было единственно верное решение. Юрий Петрович знает, как лучше для безопасности страны и семьи. Этому человеку можно доверять столь важные решения.

Если он решит сжечь это письмо — значит, так надо. Если решит передать через десять лет — значит, так надо.

— Я передам, Александр Николаевич, — твердо сказал я, убирая конверт во внутренний карман, поближе к сердцу. — Серов получит его сегодня же.

— Спасибо, — Громов улыбнулся — светло, по-детски. — Теперь мне спокойнее. Теперь можно работать.

— Удачи, отец, — тихо сказал я.

Громов не услышал последнего слова. Или услышал, но принял за фигуру речи. Он уже склонился над столом, погружаясь в свой мир формул и реакций.

Вышел из лаборатории. В коридоре было пусто. Я прижался спиной к холодной стене и закрыл глаза.

Я простил его. Я понял его. И я отпустил его.

Теперь я мог жить своей жизнью. Пусть Серов сам решит, что с ними делать. А мое дело — охранять этот чертов реактор, чтобы у маленького Максима Громова было будущее. Пусть без отца, зато с теплом и светом в домах великой страны.

Я шел по длинному коридору отдела КГБ, чувствуя, как во внутреннем кармане жжет письмо отца. Оно казалось тяжелее пистолета. Навстречу, из своего кабинета, вышел Серов. Вид у него был уставший, галстук ослаблен, но глаза блестели усталым, но хищным торжеством, который бывает у людей, только что перевернувших мир.