Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 39 – Дмитрий Штиль

Навстречу выплыла санитарка — монументальная женщина в застиранном халате, с мокрой шваброй наперевес. Баррикада из плоти и ворчливости.

— Куда прете⁈ — гаркнула она, не поднимая глаз, привыкшая, что здесь она — власть. — Ходют тут всякие, грязь разносят…

Она подняла голову. Серов не замедлил шаг. Он даже не нахмурился. Он просто посмотрел на нее. Пусто. Равнодушно. Взглядом человека, для которого она — не препятствие, а деталь интерьера, которую можно снести вместе со стеной. Санитарка поперхнулась на полуслове. Инстинкт самосохранения, выработанный годами жизни, сработал безотказно. Она вжалась в стену, пропуская нас, как пропускают черный воронок. Молча.

Кабинет главврача был тесным пеналом, заставленным шкафами с пухлыми историями болезней. Серов вошел без стука. Главврач — седой мужчина с интеллигентным, изможденным лицом и тонкой птичьей шеей — дернулся, роняя ручку.

— Вы кто? Посторонним…

Красное удостоверение легло на стол. Раскрытое. Щит и меч. Золотое тиснение блеснуло под настольной лампой, как лезвие.

— Палата Громова, — голос Серова был тихим, почти шелестящим. Но в этой тишине звенела сталь гильотины. — Срочно.

Главврач побелел. Его руки мелко задрожали, перебирая бумаги. В 1981 году власть Комитета была абсолютной. Она была выше Минздрава, выше диагноза.

— Хирургия… Четвертая палата… Он после наркоза…

— Никакого лишнего персонала, — перебил Серов. Он не просил — он инструктировал. — Если кто-то войдет в коридор — пойдете под трибунал. Ясно?

— Я… я понял. Я обеспечу…

Мы вышли. Коридор был пуст и гулок. Четвертая палата. Мы скользнули внутрь, как тени, и растворились в полумраке за медицинской ширмой. Я прильнул к щели между створками. На койке у окна лежал парень. Бледный, худой, с заострившимися чертами лица. Под глазами — синие круги. Одеяло едва вздымалось от поверхностного дыхания. Рука, лежащая поверх казенной простыни со штампом, казалась неестественно тонкой, хрупкой. Это был я. Максим Громов. Пятнадцать лет.

Смотрел на себя — маленького, беззащитного, еще не знающего, что такое подлость, Чечня и осколочные ранения. Внутри поднялась горячая, удушливая волна. Соблазн был великим.

«Я могу выйти сейчас».

Сделать два шага. Разбудить. Сжать эту тонкую руку своей. Сказать тихо, по-мужски:

«Макс, слушай. Батя жив. Он работает на страну. Не ищи. Не жди. Просто живи. Учись. Найди хорошую девчонку. Стань инженером».

И всё изменится. Не будет волчьей юности. Не будет ночных кошмаров, от которых просыпаешься в холодном поту. Не будет той гранаты, которая разорвала мне жизнь. Я мог подарить этому пацану счастливую, нормальную судьбу.

Но тогда… не будет меня. Не будет офицера, который умеет выживать там, где другие ломаются. Того, кто служит не за страх, а за совесть. Того, кто сейчас стоит здесь и готов перегрызть глотку любому за этот сон. Я посмотрел на свои руки. На белый шрам от ножа на запястье. Если я спасу его от боли — я убью в нем воина. Боль — это не проклятие. Это кузница. Хочу ли я другой судьбы? Сытой? Травоядной? Безопасной? Нет.

Я — офицер. Я — Череп. И я горжусь каждым своим шрамом. Я посмотрел на спящего мальчика уже без жалости. С суровым уважением.

«Спи, пацан. Тебе будет больно. Очень больно. Тебя будут ломать. Но ты не сломаешься. Ты станешь сталью. Я знаю. Я проверял».