Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 40 – Дмитрий Штиль

В этот момент меня отпустило. Обида на Серова, на отца, на весь мир — исчезла. Ложь Серова была не подлостью. Это была броня. Он надел ее на меня, чтобы я выжил. Выжил мой отец.

Дверь палаты тихо, масляно вздохнула. Я напрягся. Серов рядом превратился в сжатую пружину. Дыхание замерло. Шаги. Мягкие. Вкрадчивые. Хищные. Врачи так не ходят — они топают уверенно, хозяева жизни. Так ходит зверь, который боится спугнуть дичь. В щель ширмы я увидел его. Белый халат сидел мешковато, скрывая фигуру. Шапочка на самом лбу. Маска. Видны только глаза. Холодные. Внимательные. Глаза ликвидатора.

Он посмотрел на пациента. Подошел к тумбочке. Достал из кармана ампулу. Ту самую. С цветным кольцом. Ловкое движение пальцев — стекло хрустнуло, головка ампулы отлетела. Шприц наполнился прозрачной смертью. Он поднял его к свету, нажал на поршень, спустил капельку воздуха. Он наклонился к спящему мальчику. К тонкой вене на сгибе локтя. Серов задержал дыхание. Я медленно кивнул. Пора.

Мы вылетели из-за ширмы взрывом тишины. Никаких «Стоять!», никаких «Руки вверх!». Здесь не кино. Серов ударил первым — коротко, жестко, в корпус, в солнечное сплетение, выбивая воздух и волю. Я работал по руке. Шаг, захват запястья, рывок на излом. Сустав хрустнул сухо, как ветка. Шприц вылетел из пальцев, ударился об пол, брызнув ядом. Глухой звук удара тела о линолеум. Грохот упавшего стула. Мальчик на койке даже не пошевелился — глубокий наркоз держал его крепко. Мы впечатали агента в пол. Серов коленом прижал его спину, фиксируя намертво. Я заломил здоровую руку за спину так, что связки затрещали.

— Имя! — прохрипел Серов ему в ухо. — Кто куратор⁈

Агент дернулся. Сильно, конвульсивно. И вдруг обмяк. Перестал сопротивляться. Раздался мерзкий, влажный хруст. Словно кто-то раскусил леденец.

— Челюсть! — заорал я. — Блокируй челюсть!

Мы рванули его голову назад. Сорвали маску. Пытались разжать рот пальцами, не думая о том, что он может откусить фалангу. Поздно. Изо рта пошла розовая пена. На губах блеснула стеклянная крошка. Глаза закатились, оставляя мутные белки. Тело выгнуло дугой в последней судороге — и оно опало мешком. В нос ударил резкий, узнаваемый запах. Горький миндаль. Цианиды. Серов медленно встал. Тяжело дыша, отряхнул брюки. Он смотрел на труп с бешенством человека, у которого украли победу.

— Сука… — процедил он. — Ампула в зубе. Или капсула в воротнике.

«Концы в воду». Я смотрел на мертвого врага. На осколки шприца на полу. На спящего себя.

— Мы обрубили щупальце, Юрий Петрович, — сказал я глухо. Голос сел. — Но голова осталась.

Серов молчал.

Я чувствовал странное, ледяное спокойствие. Мы убрали киллера. Но главное — я спас себя. Свою душу. И теперь у меня оставался только один долг.

В кабинете Председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова стояла тишина особого свойства. Это была не ватная тишина и не пустота покинутого помещения. Это была тишина работающего механизма, спрессованная в пятьдесят квадратных метров пространства. Тишина, в которой принимаются решения, меняющие политическую карту мира. Стены, обшитые темными дубовыми панелями, казалось, впитывали не звуки, а информацию.

Мы с Серовым стояли у стола. Две фигуры, чужеродные в этом храме стерильной аналитики. У меня саднила кисть после захвата, на брюках майора темнело пятно — грязь с больничного линолеума, смешанная с кровью агента. Адреналин, гнавший нас последний час, схлынул. Осталась вязкая, свинцовая усталость. Где-то на периферии сознания еще тлела гордость: «Успели. Переиграли. Пацан жив». Но здесь, под взглядом хозяина кабинета, эта гордость казалась неуместной, как уличная драка в библиотеке.