Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 36 – Дмитрий Штиль

— Передал, Александр Николаевич, — сказал он спокойно, с той убедительностью, которой верят безоговорочно. — В тот же вечер. Лично в руки. Они прочли. Они плакали, но они поняли. Они гордятся вами. И ждут.

Вот так. Просто. Ложь легла на стол, как идеальный чертеж. Отец выдохнул. Плечи опустились, будто с них сняли бетонную плиту.

— Спасибо, — прошептал он. — Это… это самое главное. Камень с души. Ну, тогда работаем.

И он вернулся к доске, к своим формулам, легкий и освобожденный. Освобожденный ложью.

Мы вышли в коридор. Я шел за Серовым как в тумане. Лифт полз вверх. Мы стояли вдвоем в стальной коробке. Майор достал папиросу, закурил, хотя здесь это было запрещено. Дым потянуло в вентиляцию. Я смотрел на его профиль. На спокойные пальцы, держащие сигарету. И видел не сотрудника госбезопасности. Я видел человека, который хладнокровно сжег мою жизнь, жизнь моей матери, мое детство — в пепельнице государственных интересов.

«Тварь. Какая же ты тварь, Серов».

Слова ворочались в голове, как тяжелые камни. Ты убил нас ожиданием. Мама сгорела от неизвестности. Я вырос волчонком, ненавидящим весь мир. А ты стоял и врал ему в глаза, что мы «гордимся». Хотел ударить его. Развернуть за плечо и впечатать кулак в челюсть.

«Ты лжешь! Ты не передал! Ты украл у нас отца!»

Но тут же, параллельно с яростью сына, включился холодный рассудок офицера. Профессиональный цинизм Черепа.

«А если бы он передал?»

Что бы сделала мама? Простая женщина, не разведчица. Она бы не смогла жить с такой тайной. Она бы проговорилась. Соседке, подруге, в милиции.

«Мой муж жив, он на секретном задании».

И тогда Стоун и ЦРУ нашли бы нас раньше. Нашли бы нас — вышли бы на отца. Шантаж семьей — самый действенный метод. И тогда формула бы не родилась. И страна бы не получила шанс. Серов спас проект. Ценой одной семьи. Ценой моей семьи.

Серов выдохнул дым и, не глядя, сказал тихо, будто слышал мою бурю:

— Тяжело?

Я не ответил сразу. Потому что любой ответ был бы признанием.

— Работа, — добавил он. — Она такая.

Лифт дёрнулся. Свет мигнул. Потом снова ровно.

Я понял страшную вещь, от которой стало по-настоящему холодно.

Я бы на его месте…

…сделал так же.

Я ненавидел его как сын.

И понимал его как офицер.

Кабинет Серова напоминал не штаб, а химическую лабораторию, где синтезируют яд. Воздух стоял плотный, сизый. Табачный дым не поднимался к потолку — он лежал слоями, как туман в низине перед атакой. В этой мути тонула зеленая лампа, шкаф с полным собранием сочинений Ленина, и даже Железный Феликс на портрете, казалось, щурился от едкого кумара.

Серов работал. Он не писал. Он вбивал буквы в бумагу. Пишущая машинка «Ятрань» лязгала под его пальцами, как затвор, который передергивают в холостую. Клац. Клац. Короткая пауза на затяжку. И снова пулеметная очередь.

Он выдергивал лист. Пробегал глазами. Матерился сквозь зубы — зло, устало. Сминал бумагу в тугой ком и шел во внутренний двор в курилку, где стояла печь. Это сооружение было шедевром оперативного цинизма. Старый сейф, списанный еще при Хрущеве. В боку автогеном вырезана дыра, приварена труба-дымоход. Внутри — колосники. Буржуйка для секретов.

Там горели не просто черновики. Там горели варианты будущего, которые майор просчитывал и отбрасывал. Он открывал тяжелую дверцу, швырял бумажный ком в рыжее нутро, ждал, пока огонь сожрет текст, и возвращался к столу. Вставлял чистый лист. Начинал снова.