Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 33 – Дмитрий Штиль

Серов говорил жестко, рублено. Как патологоанатом на вскрытии.

— Утечка подтверждена. Водитель Синицын убит сегодня ночью. Легенда — взрыв бытового газа. По факту — зачистка после допроса. Исполнитель — профессионал высокого класса, предположительно из силового блока ЦРУ.

Серов сделал вдох.

— Каскадер, игравший роль водителя, также ликвидирован. Огневой контакт. На месте обнаружены следы применения спецпрепаратов класса СП-117.

— Сыворотка? — тихо уточнил Андропов.

— Так точно. Высока вероятность, что перед смертью объект выдал информацию. Противник знает, что Громов жив.

Андропов слушал, не перебивая. Только иногда чуть наклонял голову, как человек, который уже знает первую половину уравнения и теперь проверяет вторую. Потом его взгляд, тяжелый, как могильная плита, скользнул на меня.

— Это кто?

Серов ответил мгновенно:

— Лейтенант Ланцев. Выпускник ВШК. По линии «Атома» — мой помощник. Проявил себя грамотно. Надежен. Прошу санкционировать его допуск к работе.

Андропов смотрел на меня секунд пять. Казалось, он листает мое личное дело прямо в воздухе.

— Хорошо.

Он снял очки. Потер стекла белоснежным платком — жест мелкий, человеческий, выдающий усталость. И снова надел. Взгляд стал еще прямее, линзы бликанули холодом.

— Ланцев, — произнес он. — Вы понимаете уровень ответственности? Я почувствовал, как тело Виктора само подтянулось. Рефлекс советского человека перед портретом вождя, который вдруг ожил.

— Так точно, товарищ Председатель.

— Хорошо.

Серов стоял камнем. Я — рядом. И вдруг в тишине кабинета стало ясно: сейчас будут сказаны слова, которые не пишут в рапортах и не печатают в газетах «Правда». Андропов поднял руку. Кисть была узкой, с проступающими венами — рука больного человека, держащего на ладони половину мира.

— Ситуация изменилась, — сказал он. — Они копали долго. Они нашли слабые звенья. Они выжали водителя, выпотрошили имитатора. Теперь в Лэнгли уверены: объект «Атом» жив.

Он сделал паузу.

— Серов. Ланцев. С этого момента задача меняется. Мы больше не прячем. Мы обороняем.

Серов кивнул.

— Громова надо переместить, — продолжил Андропов, не называя ни адреса, ни координат. — туда, где он должен закончить работу. Вы отвечаете головой за то, чтобы он ее успешно завершил.

Он произнес это не как поручение. Как приговор к высшей мере ответственности. Андропов коснулся виска, словно проверяя пульс. Боль была его постоянным фоном. Но воля была сильнее боли.

— Вопросы? — спросил он почти шепотом.

Серов молчал. Людям такого ранга вопросов не задают — их приказы исполняют. А я… я понимал, что у меня есть один вопрос: «Сможем ли мы переиграть историю, которая уже написана?». Но этот вопрос был не для этого кабинета. Серов сжал пальцы в кулак.

— Вопросов нет, товарищ Председатель. Разрешите выполнять.

Андропов кивнул. И сразу потерял к нам интерес. Он снова стал частью стола, лампы и папок — элементом гигантской системы, которая держит равновесие планеты.

— Работайте.

Мы вышли с Лубянки через неприметный подъезд в переулке. Не парадный, а рабочий — для тех, кто не должен привлекать внимания. Ночная Москва была честнее дневной. Днем столица носила маску: витрины «Елисеевского», очереди за продуктами, звонки трамваев, лица советских граждан, выражающие «уверенность в завтрашнем дне». Ночью маска спадала. Оставался мокрый, черный асфальт, похожий на кожу гигантской рептилии. Редкие желтые пятна фонарей. Патрульные «канарейки» — желто-синие «Жигули» у перекрестков. И темные окна, за которыми кто-то не спал — потому что боялся, потому что ждал, или потому что служил.