Книга Падение.live, страница 98 – Ирина Логарт

Было около часа ночи, когда мы ввалились в свой номер и заперли дверь. Шум бурного праздника остался внизу, а здесь была тишина. Фаер сразу же направился к бару, а я распахнула настежь балкон, вдыхая свежий, чистый морозный воздух. Целый рой снежинок ворвался вместе с порывом ветра в комнату, щекоча кожу. Я улыбнулась сама себе. Когда вокруг столько лжи, даже самые маленькие настоящие вещи кажутся волшебством. Проветрив комнату и легкие от остатков термоядерной смеси всех люксовых ароматов сразу, я прикрыла дверь и, глубоко вздохнув, повернулась лицом к нему.

Руслан стоял в глубине комнаты, привалившись к небольшому барному столу и тоже молча смотрел на меня, сжимая в руке стакан с виски.

— Ты же не пьешь, — спокойно заметила я, без намека на любой подтекст — просто сказала.

Он опустил взгляд на свой стакан, потом еле заметно пожал плечами и сделал глоток.

— Сегодня же праздник.

Что-то в его голосе — что-то едкое, горькое, заставило мое сердце сжаться так сильно, что я непроизвольно сделала шаг к нему. Сразу одернула себя и остановилась. Сжала кулаки, поморщившись. Это лишь глупый порыв, и мне наверняка просто показалось. Но когда он поднял на меня глаза, я увидела столько неприкрытой боли, столько отчаяния, что мне стало дурно. Это обратная сторона нашего взаимопонимания на сцене: оно никуда не девалось вне сцены. Так или иначе, глубоко внутри мы всегда ошеломляюще точно понимали мысли и поступки каждого. А в те редкие моменты, когда мы слишком уставали изводить друг друга, все щиты падали — и на какие-то жалкие мгновения мы оставались совершенно голыми. В основном я, конечно. И тогда мы могли не просто понимать, а видеть друг друга насквозь — каждую мысль, каждый взгляд, каждое движение. Абсолютно все.

И сейчас полностью обнаженным передо мной стоял он. Наверное, впервые. По крайней мере — впервые по его осознанному выбору, а не потому, что я довела его до состояния животного исступления. И поэтому я впервые понятия не имела, что с этим делать. В голове поднялся вихрь из предположений, что могло с ним случиться за тот короткий путь от сцены до номера. Но потом вдруг осознала, что он был таким весь сегодняшний день. Весь. Гребаный. День. Я списала это на нашу ночную перепалку, но здесь было что-то другое. Совсем другое.

Я нерешительно подошла к нему, а он все также просто смотрел на меня — пугающе пустым взглядом, за которым в глубине плескался целый океан неизвестной мне боли.

Целую вечность я просто стояла прямо перед ним и молчала, с ужасом гадая, что может с такой лютой жестокостью разъедать, пожалуй, самого сильного человека из всех, что я знала.

— Я не умею лечить, — наконец, еле слышно призналась я, начиная тонуть в этом отчаянии вместе с ним. — Я умею только разрушать.

Он чуть склонил голову и его губы дрогнули в слабой, но искренней, и даже почти нежной улыбке:

— Я знаю. Я тоже.

Я зажмурилась и сильнее сжала кулаки. Да что же делать-то? Может, на него просто... не знаю… усталость накатила? Он же не железный, в конце-концов, все когда-то ломаются. Но, черт подери, я чувствовала, я кожей чувствовала, всеми своими потрохами чувствовала его боль. Настолько сильную, что сейчас она окутала и душила нас обоих.

— Что с тобой? Ты сегодня сам не свой. И точно не из-за меня. И сейчас ты поступаешь очень не разумно, позволяя мне это видеть! — выпалила я, взывая к его разуму — всегда такому холодному, бесячему и рассудительному.