Книга Под кожей, страница 158 – Ника Коваль

Теперь она принимает эти маленькие невзрачные таблетки – антидепрессанты и витамины. Я изучил инструкции, знаю каждое побочное действие наизусть. Это моя новая форма контроля: следить за временем приёма, за её реакцией, за тем, как медленно, день за днём, в её глазах проступает не призрачный свет надежды, а просто… осознанность. Она снова здесь. Она может съесть тарелку супа, не выбежав после в ванную. Может пройти из спальни на кухню, опираясь на стену, и это для нас – победа, достойная салюта.

Но главное – её улыбки. Они ещё редкие, робкие, как первые подснежники из промёрзшей земли. Они не достаются просто так. Их нужно «заработать» – глупой шуткой, кусочком её любимого чизкейка, который я научился печь по видео на ютубе, или просто тем, что я сижу рядом и молча держу её за руку, пока она смотрит в окно. Каждая такая улыбка – это всполох тепла где-то под рёбрами, странное и почти болезненное ощущение. Я ловлю себя на мысли, что начинаю жить ради этих вспышек. Хочу построить вокруг неё непробиваемый купол, где будет только этот свет и никакого намёка на ту тьму, что живёт в её прошлом и преследует наше настоящее.

Наши отношения… это слово всё ещё режет слух, звучит слишком по-человечески, слишком «из мира розовых соплей». Но отрицать это – значит врать самому себе. Мы не просто два тела под одной крышей, объединённые общей угрозой. Что-то сдвинулось, встало на свои места с тихим необратимым щелчком. Она больше не смотрит на меня сквозь призму страха. В её взгляде теперь – доверие, тяжёлое и выстраданное, и та самая сталь, которую я разглядел в ней с самого начала. Я для неё не тень и не охранник. Я – опора. Единственная реальная точка в мире, который всё пытается её сломать. Осознание этого повергает в священный трепет и леденящий ужас одновременно. Потому что опору можно подвести. Её можно не удержать.

И есть ещё одно… чувство, которое не даёт покоя, превращая каждый наш контакт в сладкую пытку. Сдерживать его становится всё труднее, с каждым днём эта внутренняя плотина даёт новые трещины.

Ночью она прижимается ко мне, ища во сне тепла и защиты. Её спина – изящная дуга позвоночника под тонкой тканью моей футболки – прижата к моей груди. Дыхание ровное, тёплое, щекочет кожу на моей шее. Рука её лежит поверх моей, и я чувствую каждый тонкий палец, каждый медленно заживающий заусенец. А моё тело… моё тело предательски реагирует на эту невинную близость. Кровь устремляется вниз мощной неконтролируемой волной, наполняя тяжестью и жаром. Я лежу неподвижно, стиснув зубы и стараясь дышать ровно, чтобы не потревожить её сон, пока по мне пробегают мурашки от простого прикосновения её пятки к моей голени. Это не просто желание. Это голод. Древний, животный, разумный. Голод не просто на тело, а на её вздох в моём рту, на стон, сорвавшийся с её губ по моей вине, на влажность её кожи и беспомощность её пальцев, вцепившихся в мои плечи.

А её губы… Боже, эти губы. Я никогда не забуду тот первый поцелуй. Не нежность в нём была главной, а отчаянная, яростная правда. Соль слёз, привкус страха и железа от разбитых губ, и под всем этим – взрывная, всепоглощающая жизнь, которую мы друг у друга оспаривали. В тот миг я боялся, что это глюк, сон, мираж, который рассыплется от первого же резкого движения. Но она ответила. Ответила с такой же яростной силой, открыв рот под моим, позволив нашим языкам встретиться не в ласке, а в схватке – схватке двух душ, выброшенных на один берег после кораблекрушения. Реальность оказалась слаще, острее, вкуснее любой фантазии. В ней была плоть, тепло, влага. В ней был её стон, заглушённый моим ртом, звук, от которого мой член болезненно дёрнулся в оковах джинсов. В тот момент мне хотелось поглотить её. Не метафорически. Буквально. Вобрать в себя, растворить в своей крови, спрятать в самое нутро, чтобы ни один другой взгляд, ни одна другая рука никогда не могли даже помыслить прикоснуться к этому хрупкому бесценному сокровищу, что по какому-то нелепому чуду стало моим.