Книга Под кожей, страница 155 – Ника Коваль

— Тише, не дергайся, – его руки умело отрабатывали раны, мазали мазь и накладывали бинт. – Приедет Антонио и всё сделает, как надо.

Его губы тронула слабая улыбка, что заставило что-то потеплеть у меня в груди. Сейчас он выглядел совсем другим. Не тем грубым и беспощадным убийцей, а обычным человеком, который заботится о других. Черты его лица сгладились, придавая ему мальчишескую внешность. От этого мне стало лучше. Намного лучше.

Потом он лег рядом, не раздеваясь, и обвил меня рукой так, чтобы я чувствовала каждый его вдох.

— Отдыхай, – прошептал он мне в волосы. – Я здесь, всё хорошо.

И я закрыла глаза. Не потому, что страх ушел. А потому, что теперь у меня было оружие против него. Не стальные глаза и пистолет. А его дыхание у меня за спиной. И его слова, застрявшие у меня в груди, как щит:

«Я выбираю. Каждый день. Выбираю тебя.»

Впервые за много лет, засыпая, я думала не о том, какой кошмар ждет меня во сне. А о том, что когда я проснусь, он всё ещё будет здесь. И это было страшнее, прекраснее, и реальнее любой сказки.

Умиротворение.

Это то, что я впервые в жизни почувствовал в это мгновение. Не пустота, не холодная ясность после убийства, не дремотное оцепенение от усталости. А именно это – тяжелое, теплое, живое спокойствие, налитое в грудь, как расплавленный свинец. Оно обжигало изнутри, но боль эта была… сладкой.

Эмма лежит на моей груди, тихонько посапывая, и её больше не мучают кошмары. Пока что. Ее дыхание – ровный тихий ритм, под который сейчас бьется мое сердце. Ее волосы пахнут моим мылом и чем-то неуловимо своим – пылью книжных страниц, осенним дождем и… жизнью. Я вдыхаю этот запах, и он заполняет ту самую пустоту под ребрами, что гноилась там годами.

Эти дни были чертовски тяжёлыми. Я думал, что сойду с ума, наблюдая, как мой лучик угасает с каждым днём, как песок сквозь пальцы. То, как её выворачивало наизнанку при любой пище, не рвотой страха, а глухими сухими спазмами тела, отвергающего самую идею существования. Как она не вставала с кровати, превращаясь в бледную, почти прозрачную статую, уставленную взглядом в потолок. Как по ночам плач сменялся беззвучными криками, а ее пальцы впивались в простыни так, что потом между ногтями оставались нити крови.

Я стоял на пороге ее комнаты и чувствовал, как моя собственная душа, эта давно ампутированная конечность, начинает дико ныть. Ярость была настолько абсолютной, что не оставляла места даже для мысли. Она была белым шумом в ушах, металлическим привкусом на языке, зудом под кожей, который можно было унять, только разорвав что-нибудь на куски. Я сжимал кулаки до хруста, глядя, как трясутся ее ресницы во сне, и видел не ее лицо, а другое. Скуластое, бледное, с глазами цвета гнилого льда и вечной застывшей полуулыбкой, которая не касалась глаз.

Лука. Морсбрингер.

Мне не просто хотелось его убить. Мне хотелось провести с ним время. Долгое, методичное, изобретательное время. Я представлял, как нахожу его. Не в перестрелке, нет. Я хотел тишины. Липкой давящей тишины заброшенного места, где единственным звуком будет его прерывистое дыхание и мягкий влажный хруст. Я хотел видеть, как жизнь уходит из его глаз, но не сразу – медленно, капля за каплей, по мере того, как я буду отщипывать от его реальности кусочки плоти, рассудка, памяти. Я хотел почувствовать под пальцами его мерзкую плоть – не холодную кожу жертвы, а теплую, живую, сопротивляющуюся материю, которую можно кромсать, как глину. Я хотел его страх.