Книга Под кожей, страница 157 – Ника Коваль

Именно этот человек сейчас дёргал за ниточки нашей жизни. Он не хотел просто убить Эмму или меня. Ему было скучно. Он затеял игру. Сложную, многоходовую, с живыми фигурами. И самое страшное – он нас видел. Видел мою рану, мою одержимость. Видел её хрупкость и силу. И, как истинный Асмодей, возжелал не уничтожить, а совратить. Сломать нашу только что родившуюся связь, превратить её из щита в оружие самоуничтожения. Ему нужно было, чтобы мы убили друг друга или, что ещё слаще, чтобы один из нас сломал другого, став его тенью.

Моя рука сама легла на спину Эммы, на теплое пространство между лопатками, где билось ее крошечное, невероятно сильное сердце. Ярость внутри не утихла. Она лишь сменила агрегатное состояние. Из бушующего пламени она превратилась в черный вязкий лед, заполнивший каждую клетку. Целевой, сфокусированный, безжалостный холод.

Он думает, что мы пешки? Ладно.

Он думает, что его бесстрашие – преимущество? Ошибка.

Он не боится боли, потому что не верит, что её можно довести до такого уровня, где перестает работать даже его извращенная психика. Он не боится смерти, потому что считает её просто скучным финалом.

Что ж. Я не буду его убивать. Я научу его тосковать по смерти. Я разберу его мир, его влияние, его «королевство» по кирпичику на его глазах. Я оставлю его совершенно одного в полной тишине его собственного разума, отрезанного от всех источников его извращенного удовольствия. А потом… потом я приду. Не как палач. Как реализация. Как единственный оставшийся в его вселенной объект. И тогда, в этой абсолютной пустоте он, возможно, наконец-то ощутит то, чего был лишен всю жизнь. Предвкушение. А за ним я сделаю так, чтобы пришло и кое-что еще.

Эмма пошевелилась во сне, прижимаясь ко мне ближе. Её дыхание сбилось на секунду, потом выровнялось. Она была здесь. Реальная, живая, выбравшая жизнь. Выбравшая меня.

Лука Морсбрингер, князь тьмы, коллекционер душ… ты просчитался. Ты хотел сломать два сломанных мира. Но ты не учел одного – когда два сломанных остова находят друг в друге опору, они перестают быть щепками в потоке. Они становятся скалой. А о скалы, каким бы ты ни был князем, разбиваются все волны.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к биению двух сердец, постепенно синхронизирующих свой ритм. Умиротворение сменилось чем-то другим. Не спокойствием, а решимостью. Тихим неумолимым гулом перед бурей.

Игра только началась, Асмодей. Но правила с этой секунды устанавливаешь не ты.

Мы.

_____________________

Последнюю неделю атмосфера в доме стала спокойнее, почти что уютной – странное ощущение для мест, привыкших к запаху пороха и ожиданию удара. Эмма медленно, но верно идёт на поправку. Я научился различать оттенки её тишины: теперь это не оцепенение пустоты, а усталая, но живая тишь после бури. Антонио приходит каждый вечер методичный и невозмутимый, как швейцарские часы. Его медицинский чемоданчик – наш новый якорь нормальности.

Её попытка… этот эпизод с балконом оставил во мне холодную, тошнотворную пустоту, будто кто-то выскоблил всё нутро и оставил лишь оболочку, звенящую от ветра. Антонио, осматривая её в тот вечер, говорил со мной сухо, по-врачебному: «В глубокой депрессии суицидальные мысли – не прихоть, а симптом. Особенно в её случае. Мозг ищет выключатель, когда боль превышает лимит». Его слова не утешали. Они лишь рисовали передо мной жутковатую картину: её сознание, как перегруженную электросеть, где каждая старая травма – новый скачок напряжения, и в один момент всё просто сгорает.