Книга Под кожей, страница 156 – Ника Коваль

И это было невозможно. В этом заключалась самая изощрённая пытка, которую он для меня придумал. Лука Морсбрингер не боялся. Вообще. Ни смерти, ни боли, ни унижения. Я видел, как однажды в колонии ему сломали руку, вставив в ломаный сустав заточку. Он не закричал. Он засмеялся. Тихим булькающим смешком, глядя на свой торчащий под неестественным углом локоть, как на любопытный фокус. Страх – это химия, инстинкт, сигнал в древних отделах мозга. У него этого отдела не было. Его психика была гладким, отполированным черным камнем, на котором не росли никакие цветы эмоций. Ни страха, ни жалости, ни гнева. Только… любопытство. Холодный, всепоглощающий интерес к тому, как ломаются другие.

Не зря говорят: страх не испытывают только психопаты. Это правда. Но Лука Морсбрингер был не просто психопатом. Он был их эталоном, их темным идолом, их невысказанной целью. В узких кругах, там, где шепчутся о вещах похуже смерти, его звали Асмодей. В честь одного из семи князей Ада. Князя похоти.

Имя было выбрано идеально. Потому что его «похоть» выходила далеко за рамки плоти. Он жаждал не просто обладания. Он жаждал разложения. Его возбуждал не секс, а момент, когда в человеке ломалось что-то глубинное, человеческое и оставалась только дрожащая, мокрая от слюны и слез тварь. Он коллекционировал не тела, а сломанные души. И делал это с утонченностью заправского сомелье, смакуя каждый этап.

В колонии он не стал королем через грубую силу. Он стал богом через демонстративное театральное безумие. Я помню тот день. Охранник Картер, туповатый садист, решил, что Лука недостаточно почтителен. Он загнал его в угол в душевой, собираясь «проучить» резиновой дубинкой. Лука не стал драться. Он… подчинился. А потом, когда Картер был ближе всего, расслабившись, Лука двинулся с такой немыслимой, змеиной скоростью. Не удар – объятие. Рука вокруг шеи, резкий поворот и хруст громче падающей дубинки. А потом… потом он опустил безвольное тело на колени, и пока вся камера застыла в немом ужасе, он совершил над ним тот самый акт, давший ему имя. На глазах у двадцати окаменевших мужиков. Он не просто убил. Он осквернил саму идею власти, жизни и смерти, превратив их в гротескный, отвратительный спектакль. И улыбался. Вгонял свой член в глотку бездыханного тела, словно в резиновую куклу. Все это время он смотрел на нас, на наши лица, искаженные ужасом и отвращением, и его тонкие губы растягивались в блаженной, почти нежной улыбке. Он пил наш страх как вино. С того дня его слово стало законом. Он правил не страхом наказания, а страхом безумия, которое он мог явить миру в любой момент.

Он стал одним из тех, кто оценил мою яростную вспышку, когда я откусил кусок плоти одного из законченных, который избивал меня. Возможно, он почувствовал во мне что-то схожее, что-то, что связывает нас. Но этого не было. Морсбрингеру плевать, какую душу изуродовать, а я караю только тех, кто заслуживает сгнить в свойственной крови.

Он пригласил меня в свою банду, там были только лишь трусы и его жополизы, которые решили перейти ему в услужение, лишь бы не стать его следующим блюдом. Я ему отказал, тем самым нажив себе врага. Он не терпит отказов, а тем более не терпит соперничество, которое он почуял с моей стороны. Но мне было плевать до недавнего времени.