Книга Под кожей, страница 143 – Ника Коваль

Его губы, которые раньше казались такими грубыми, вдруг прикасаются к моим с невероятной нежностью. По моему телу пробегает электрический разряд, всё моё тело застыло на мгновение, не зная, что делать, потому что каждая клетка уже знала. Знала и ждала этого с той самой первой встречи у стойки регистрации, когда его голос прорезал больничный шум, а взгляд – мою броню.

Сначала это было лишь прикосновение. Теплое, сухое, осторожное. Испытание. Вопрос, заданный без слов: «Ты здесь? Ты со мной?»

И затем… затем я ответила.

Моё собственное дыхание перехватило, когда я приоткрыла губы под его нажимом. Не для того, чтобы отстраниться. Чтобы впустить. Впустить этот вкус виски, дыма, чего-то горько-металлического, что было просто им. Мои руки, лежавшие беспомощно на одеяле, дрогнули и поднялись. Одна запуталась в складках его чёрной рубашки на груди, ощущая под тканью твёрдые мышцы и бешеный стук сердца. Другая коснулась его щеки, шершавой от щетины. Реальность сместилась, сузилась до этих точек контакта: его губы на моих, его рука на моем затылке, мои пальцы на его коже.

Нежность исчезла, растворившись во что-то более сильное, более жадное. Его поцелуй стал глубже, увереннее, но всё ещё не было в нём той грубой силы, которой я подсознательно боялась и… ждала. Это был захват, но не насилие. Это было заявление. Пометка территории, сделанная не кровью, а этим огнём, что разлился по моим венам.

Я ответила тем же. Откинула голову дальше, позволив ему вести, но не покоряясь – соответствуя. Мои пальцы вцепились в его волосы у затылка, которые ощущались как короткие жесткие пряди. Из моего горла вырвался сдавленный звук, не то стон, не то рыдание. Это был звук всего накопленного: страха, боли, одиночества, которые наконец-то нашли выход не в крике, а в этом молчаливом яростном обмене дыханием.

Он почувствовал это. Его рука на моем затылке сжалась сильнее, прижимая меня ещё ближе, стирая последние миллиметры воздуха между нами. Всё его тело напряглось, как у зверя, готового к прыжку, но удерживающего себя на краю. В этом поцелуе была вся его обещавшаяся война и присяга на верность.

Когда он, наконец, оторвался, мы оба дышали так, словно пробежали марафон. Он не отстранился далеко. Его лоб снова прижался к моему, глаза были закрыты, ресницы, такие неожиданно густые, отбрасывали тени на скулы. Его дыхание обжигало мои губы.

Никто не произнёс ни слова. Слова были бы ложью, дешёвой монетой в этой всепоглощающей тишине, где говорили только стук наших сердец и звенящая в ушах кровь.

Он медленно открыл глаза. И в них уже не было прежней ледяной расчётливости. Там бушевал хаос. Тот же хаос, что и во мне. Ярость, страх, боль и что-то новое, дикое, не имеющее названия, что росло на руинах всего, что у нас было отнято. Он посмотрел на мои распухшие, покрасневшие от его поцелуя губы, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Не доброй. Победной. Первой маленькой победе в войне, которая только началась.

Он не ушёл. Он поцеловал меня. И теперь он мой такой же, как я – его.

Он отстранился, его взгляд снова стал аналитичным, оценивающим. Но в нём уже не было пустоты. Там бушевала целая вселенная, тёмная, опасная, и на самом её краю, в самом эпицентре бури, находилась я.

— Теперь спи, – приказал он, поправляя одеяло тем же точным, эффективным движением. – Набирайся сил. Тебе они понадобятся.