Книга Под кожей, страница 142 – Ника Коваль

— Ты думаешь, я тебя брошу.

Это было не вопрос. Это был диагноз. Точно, безжалостно поставленный диагноз.

Я не смогла ответить. Просто смотрела на него, чувствуя, как предательская влага застилает глаза. Признаться в этом вслух – значило сделать это ещё более реальным. Значило дать этому голосу в голове ещё больше власти.

— Я…я же…мусор…гвоздь…который…нужно выдернуть…я…я не нужна…т…тебе – слова вырывались из меня необдуманно, словно внутренний голос говорил за меня.

Он наклонился. Не для поцелуя. Он приблизил своё лицо к моему так близко, что я видела мельчайшие прожилки в его радужке, тёмную щетину на резко очерченных скулах. Чувствовала его дыхание – тёплое, с лёгким запахом табака и чего-то горького, как дым после выстрела.

— Слушай меня, Эмма Грей, – его голос стал низким, густым как смола. В нём не было ни капли той ложной нежности, которой утешают детей. Это был голос, дающий приказ перед битвой. – Ты не мусор. Мусор выбрасывают. Мусором не дорожат. Мусор не становится единственной гребаной причиной, чтобы начать войну со всем миром.

Он положил свою ладонь мне на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. Его рука была тяжёлой, шершавой, и через тонкую ткань халата жар от неё прожигал кожу.

— Ты – причина. Моя причина. Для всего, что будет дальше. Для каждого выстрела, для каждого удара, для каждого крика, который я вырву из глоток тех, кто посмел к тебе прикоснуться.

Он говорил не о любви. Он говорил об одержимости. О праве собственности, выкованном в огне и крови. И в этой чудовищной, исковерканной формулировке было больше честности, чем в миллионе сладких клятв.

— Они думали, что используют тебя, чтобы добраться до меня, – продолжил он, и в его глазах вспыхнуло то самое холодное пламя, от которого сжимается желудок. – Они ошиблись. Они подарили мне единственное, что имеет для меня значение. И теперь я пойду по их костям, чтобы это сохранить.

Слёзы, которых я стыдилась, покатились по моим щекам. Не от страха. От этого всесокрушающего, всепоглощающего признания. Он не обещал счастья. Не обещал спокойной жизни. Он обещал месть и защиту, выкованные из одной и той же стали. Обещал сделать меня центром своей личной войны.

— Я… я боюсь, – прошептала я, наконец, выдав свою самую страшную детскую правду.

Его рука на моей груди слегка сжалась, не причиняя боли, но заявляя: Я здесь. Я не отпущу.

— Бойся, – сказал он без тени осуждения. – Бойся за них. Потому что тот страх, что ты чувствуешь сейчас, – он вдруг прижал лоб к моему, и его следующая фраза прозвучала как клятва, высеченная на надгробии, – я умножу его на тысячу и верну каждому, кто стоит за этой дверью. Ты – моя. И это не выбор. Это факт.

Его рука переместилась мне на щёку, пальцы очертили контур моей челюсти, а его взгляд остановился на моих губах. Весь мир вокруг остановился, оставляя нас одних. Теперь я вижу только его, только его глаза, которые смотрят на меня с напряжением и надеждой. Его губы, с которых срывается слегка прерывистое, но тёплое дыхание. Его скулы, которые стали ещё острее из-за напряженности момента. Я не успеваю осознать, как его рука перемещается мне на затылок, с малым нажимом приближая меня к себе и происходи то, чего я так жаждала в самом глубоком уголке своей души.