Книга Под кожей, страница 145 – Ника Коваль

Грубые мозолистые костяшки пальцев коснулись моей щеки, а слух прорезал мерзкий и хриплый голос.

— Скоро увидимся, детка. Я уже соскучился и жду нашей развратной встречи, Эмма. Я от тебя и мокрого места не оставлю.

________________________

Мой крик прорезает комнату, когда я сажусь в постели, чувствуя, как по спине и вискам стекает холодный пот. Дыхание срывается с моих губ хриплыми вздохами, а глаза панически осматривают спальню, пытаясь понять, где я нахожусь. Постель. Чёрные стены. Кожаное кресло в углу комнаты. Крис… я у него. Это был кошмар. Очередной кошмар.

Внезапно я ощущаю на себе сильные мужские руки, которые обхватили меня и и прижали к крепкой мускулистой груди.

— Тише, Эмма. Всё хорошо, я с тобой, это просто кошмар, – успокаивающий голос донесся до моего сознания.

Крис. Он здесь. Мощная ладонь гладит меня по волосам, и я не могу удержаться, чтобы сильнее прижаться к нему. Слёзы сами собой начинают вырываться из моих глаз, а из груди вырывается глухой всхлип. Я прижимаюсь к нему, сжимая ткань его рубашки, будто это спасательны круг, способный вытянуть меня из пучины этого кошмара. Мои слёзы пропитывают эту ткань, но он не отстраняется, только сильнее сжимает меня в объятиях, словно защищая.

В его объятиях мир медленно собирается воедино. Не тот, что был до кошмара, тот сломался вдребезги. А какой-то новый, странный и шаткий, как хрустальная ваза, склеенная из осколков. Его тепло пробивается сквозь лед в моих жилах, запах кожи, дождя и чего-то металлического – ветивера и стали с нотками цитруса заполняет легкие, вытесняя призрачный запах крови и гнили.

— Кошмар, – повторяю я про себя, зарывшись лицом в его грудь. Голос не слушается, слова застревают в горле, спутанные с рыданиями.

Но это был не просто кошмар. Это была пытка. Кадры мелькали, как обрывки перегретой пленки: ледяной бетон под спиной, грубые руки, хриплый смех, и повсюду… повсюду алый цвет. И глаза.

Множество глаз в темноте. И Келл… Келл с дырой в груди, где должно быть сердце. С перерезанным горлом и окровавленными глазами. Он смотрел на меня сначала с почти детским недоумением, словно спрашивая: «За что?» Но после пластинка сменялась и делала из него олицетворение моего внутреннего голоса, который решил изменить свой облик спустя столько лет.

Крис молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно не было пустым. Оно было плотным, как броня, и теплым как укрытие. В нем не было ни жалости, которая всегда казалась мне оскорбительной, ни растерянности. Была только уверенность. Уверенность в том, что он здесь, что он держит, что он никуда не отпустит.

Я всхлипывала, задыхаясь от обрывков сна, которые всё ещё цеплялись за сознание кровавыми когтями. Запах меди и гниения. Холодный бетон под спиной. Бессилие, парализующее хуже любого плена. Его руки – твёрдые, знающие силу, казалось, стирали эти ощущения одним прикосновением. Они не просили меня успокоиться. Они просто заявляли, что реальность – вот она. Это его дыхание у моей макушки, ровное и глубокое. Это биение его сердца под щекой – неспешный, мощный ритм в противовес бешеной дроби моего собственного.

— Прости… – вырвалось у меня сквозь ком в горле, жалкое и ненужное.

За что? За слёзы? За слабость? За то, что снова оказалась этой беспомощной девочкой из переулка?