Книга Под кожей, страница 141 – Ника Коваль

И пока холодное прикосновение стетоскопа скользило по моей спине, а манжета сдавливала руку, я держалась за этот взгляд. За стальные глаза, в которых теперь горел не холод расчетов, а огонь какой-то фанатичной, безумной решимости. Он смотрел на меня, как на что-то, что случайно нашел в груде развалин и теперь поклялся отстроить заново. Неважно, сколько это будет стоить. Неважно, кому придется за это ответить.

И в глубине души, под грудой страха, стыда и боли шевельнулось крошечное опасное чувство. Не благодарность. Не облегчение.

Признание.

Мы с ним – одно целое. Два сломанных механизма в часовне всеобщего падения. И наш обрыв начался с одной капли крови, что теперь растеклась по жизни каждого.

Я вспомнила свои мысли, которые возникли у меня в подвале. Как я хотела его увидеть в последний раз перед смертью, как жалела о том, что не поцеловала его тогда, на ярмарке, как мне хотелось прижаться к его груди и снова ощутить его рядом с собой. Но… внутренний голос снова включил ту заезженную пластинку, которая стала для меня приговором.

Ты всего лишь гвоздь, который надо выдернуть. Ты ему не нужна, Эмма. Он предаст и бросит тебя так же, как и все. Никому не нужна груда мусора, которую ты из себя представляешь. Смирись.

Никому не нужна. Эти слова бью сильнее любой пули, любого удара. Стал бы Крис меня спасать, если бы я была лишь мусором? Стал бы он смотреть на мусор так, будто это последний глоток воздуха в тонущей подлодке?

Антонио что-то говорил о давлении, о покое. Его голос был далёким гулом. Весь мир сузился до взгляда Криса.

Он не смотрел на меня с той грубостью, как раньше. Он не смотрел с профессиональной отстранённостью врача. Он вглядывался. Как в карту минного поля. Как в сложнейший шифр, который нужно взломать любой ценой. В его глазах не было вопроса «зачем?». Был холодный железный расчёт. Расчёт, как сохранить. Как удержать. Как отбить.

И в этом расчёте было больше правды, чем во всех сладких словах на свете.

Антонио убрал стетоскоп, его лицо выражало осторожное облегчение.

— Физически… стабильно. Шок отступает. Но психика… – Он бросил быстрый взгляд на Криса, как бы спрашивая разрешения. – Ей нужен покой. Абсолютный. И ощущение безопасности.

Крис медленно кивнул, не отрывая от меня глаз.

— Она будет в безопасности, – произнёс он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь закалённой пружины. – Выходи. Жди в гостиной.

Это был не просьба. Это был приказ, высеченный из гранита. Антонио поспешно собрал свои инструменты и вышел, тихо прикрыв дверь.

Мы остались одни. Тишина в комнате была густой, насыщенной невысказанным.

Я попыталась сесть, опираясь на локоть. Тело пронзила боль, и я застонала.

В следующее мгновение он был рядом. Не обнял. Не приласкал. Он просто подхватил меня – крепко, уверенно, одной рукой под спину, другой поправив подушки. Его движения были чёткими и эффективными, как у солдата, оказывающего первую помощь. Но там, где его пальцы касались моей кожи, сквозь ткань халата оставалось жгучее тепло.

— Не двигайся, – сказал он, усаживая меня. – Ты не должна двигаться.

Я откинулась на подушки, глотая воздух. Он стоял над кроватью, возвышаясь, как тёмная гора. И снова этот взгляд. Прожигающий. Считывающий каждую дрожь, каждую тень в моих глазах.