Книга Охотник за головами, страница 169 – Гловер Райт

Или все дело было в опасности? В той отчаянной ситуации, в которую они попали? Возможно, он целиком и полностью сконцентрировался на себе самом, сознательно не обращая на нее никакого внимания? Кэт ощущала в нем внутреннюю борьбу. Она хорошо чувствовала людей. И его она тоже чувствовала. Он казался ей таким одиноким и несчастным.

В Вермонте она дружила с иммигрантами из России и сейчас, время от времени, улавливала в нем сходство с ними. Та же упрямая и строгая основательность. Русская тяжеловесность. А также вкрадчивость, превращавшая его, когда она не смотрела на него и не заговаривала с ним, практически в невидимку. Нет, не в невидимку, тут было нечто иное. Казалось, будто он отсутствует или, по меньшей мере, старается отсутствовать.

Но затем он вдруг поворачивался к ней, улыбался ей своей чисто английской, исполненной самоиронии, улыбкой – и вновь с ним становилось уютно. Оба его лика были ей по душе. Что касается его самого, он мог сколько угодно удаляться от нее, но за эти короткие дни она прониклась ощущением близости, которую еще ни разу в жизни не чувствовала с друзьями.

«Может быть, именно такова природа умирания?» – мысленно спрашивала она себя. Ты принимаешь смерть – и в этом все дело. Пытаешься найти в ней нечто светлое. Ищешь светлое. Улыбаешься, а если на душе у тебя печаль, она не проявляет себя никак, остается призрачной тенью, не омрачающей ни тебя, ни твоих близких.

Кэт со всей определенностью угадала в нем танцовщика. Классической школы, разумеется. Балет, а ведь она обожает балет. Она улыбнулась, представив себе его в балетном трико. Разумеется, в черном. Фигура у него безупречная – она понимала это, хоть он и стеснялся раздеться перед ней.

В тот же образ хорошо вписывалась и его привычка разгуливать босиком – даже когда они поднимались на палубу полюбоваться морем и звездами. «Ни тени английского снобизма», – сказала она ему. Он ничего не ответил; продолжал глядеть на звезды так, словно изголодался по ним.

По мере того как шло время, у него, казалось, оставалось все меньше желания разговаривать с ней, все меньше желания отвечать на ее вопросы. Он походил на лжеца, уже растратившего весь запас своих россказней.

Если не считать того, что она верила ему безоговорочно. Он рисковал жизнью ради нее или, как минимум, вместе с ней, поэтому вера в его слова была естественной. Была честной.

Каким-то странным образом он напоминал ей Картера: та же глубокая выдержка, то же отсутствие внешне проявляемых чувств, точно так же он ассоциировался у нее с плотиной – неподвижной и несокрушимой. Она решила, что такая повадка зиждется на профессиональном бесстрашии. И как знать, может быть, это цена, которую нужно платить за профессиональное бесстрашие?

Он неистовей Картера, сквозь сон подумала она. Картер уцелеет в любой переделке, относительно Ричарда она не была в этом на сто процентов уверена. Внутренне уцелеет – вот о чем она думала.

Она еще полежала, возможно, и поспала; разбудил ее чудной звук – выколачивали подушки, – и она подумала: кому это взбрело в голову убирать постели? Или на пароходе есть дети – и они принялись кидаться друг в друга подушками? Но вдруг разволновалась, села в постели, недавний сон как рукой сняло, сердце заколотилось так, словно очутилось не в груди, а во рту, и страх разбежался по всему ее телу мириадами муравьев, потому что она догадалась, потому что внезапно ей стало совершенно ясно одно: чудовище в глубине парохода вот-вот сработает – и распылит ее в ничтожные атомы.