Книга Хроники пепельной весны. Магма ведьм, страница 55 – Анна Старобинец

Как бы ни было, после того, что епископ сотворил со служанкой Леей, я не возьму такой же грех на душу. Я продолжу расследование, и только когда у меня не останется ни малейших сомнений, что Анна виновна, приговорю ее к казни.

Твой любящий сын

игумен Кай из рода Пришедших по Воде.

— Что торгуешь?

— Зеркало, алхимиком изготовленное, торгую.

Покупатель, пыхтя, оглядел товар. Зеркальце было хоть небольшим, но из чистого, как долька священного льда, стекла, покрытого тончайшей, с примесью чего-то драгоценного амальгамой. Его собственная обветренная физиономия, наполовину спрятанная под необработанной власяной маской, отражаясь в этой поверхности, казалась не угрюмой и агрессивной, а таинственной и загадочной.

— Такая вещица понравится чьей-нибудь знатной женушке! – одобрительно кивнул покупатель. – Откуда взяла?

— Не твое дело.

— Значит, своровала! – обрадовался мужик. – Даю за зеркальце два золотых!

— Ты что, сдурел? Такое стоит не меньше ста!

— Сама ты спятила, женщина! Три – красная цена.

— Семьдесят!

— Господь с тобой, беру за пять золотых, раз ты так жадна!

В свете факела повитуха Эльза увидела, как с облезлого лба покупателя сползла мутная капля пота и нырнула под маску, закрывавшую лицо ниже глаз. Это хорошо, что потеет. Пот в студеную погоду свидетельствует о сильном волнении. По всему, очень хочет он это зеркало.

— За пятьдесят, так и быть, отдам, – сказала она.

— Имей совесть, женщина!

Сторговались на десяти. Повитуха сгребла монеты в карман и двинулась между рядами Черного рынка к прилавку с редкими снадобьями, грибами и травами.

— Беру клавиргоцепс, каменную соль, серный крем, ламинарию, пенициллум, щепотку пастушьей сумки, две щепотки толченого шалфея и три сушеных ромашки.

Лицо повитухи было закрыто маской, но продавщицы по голосу знали, кто она, и, как обычно, сделали скидку. Со скидкой вышло девять монет.

Потом она купила яблочную иконку у Густава. Иконописец жил отшельником в какой-то пещере и выходил из своего затворничества нечасто. Нужно было ловить момент. Иконки он делал искусные, и смотрелись они совсем как подлинные, старинные: одна сторона металлическая, с блестящим откусанным плодом, другая покрыта черной стеклянной гладью. Лица своего иконописец Густав не прятал. Во-первых, он продавал не ворованное, а сделанное собственными руками. А во-вторых – лица-то у него, собственно, не было. Ну то есть, конечно, было, но настолько обезображенное ожогом, оставшимся не то от кипящей гейзерной серы, не то от кислоты мура, что само по себе выполняло функцию страшной маски.

За яблочную иконку Эльза отдала последнюю золотую монету. Потратила, получается, все, что выручила за зеркало.

Удивительно, конечно, что единственное уцелевшее зеркало в епископском поместье принадлежало служанке. Староста Чен с утра за ним приходил – унылый и потерянный, как мур, лишившийся королевы. Все повторял, что зеркальце ему ценно как память. В освободившуюся после Леи лачугу, расположенную рядом с домом епископа, Эльзе пришлось переехать в связи с назначением на должность служанки – из своей-то теперь к епископу не находишься, далеко. Зеркальце Эльза сразу же, конечно, заметила и спрятала под трусами, но старосте соврала, что ничего такого она в лачуге не находила.