Книга Запретное притяжение Альфы, страница 66 – Сандра Лав

Площадь встретила меня шумом, который я любил больше всего на свете — гулом живых человеческих голосов, не приправленных шепотом ужаса. Воздух здесь, казалось, стал гуще от запаха жареного мяса, смолистых факелов и эля. Люди смеялись. Искренне, открыто, запрокидывая головы к темнеющему небу.

Именно ради этого я и жил. Каждый раз, въезжая в новое поселение, я искал не покорности, а этого блеска в глазах.

Мой клан не должен задыхаться от горя, пока где-то на границах гремят мечи. Мои люди должны верить, что их правитель щит. Они должны доверять мне.

Я медленно шел сквозь толпу, и чувство гордости, тяжелое и горячее, разливалось в груди.

Я лично проверял каждый вершок своих земель, заглядывал в самые темные углы, чтобы убедиться: тени страха здесь больше нет. Для меня это не было обязанностью — это было смыслом. Все, что я делал, каждая капля пролитой крови, было ради них. Ради этого простого, грубого счастья.

Именно поэтому я доехал и сюда, ведь слышал про дальнюю деревню, мне нужно было убедиться, что здесь тоже все в порядке.

Рядом со мной широким шагом шли мои воины. Я заметил, как они расправили плечи, ловя на себе кокетливые взгляды местных девушек. Деревенские девчонки, раскрасневшиеся и нарядные, с любопытством и плохо скрытым восторгом поглядывали на моих парней. Я невольно усмехнулся.

«Ну что, Мишель, — подумал я с едким торжеством, — ты-то, небось, хотела, чтобы они вечно в девках ходили.

Она, со своим ледяным достоинством, наверняка презирала подобные вольности.

И тут, словно ядовитая змея, в голову прокралась странная, непрошеная мысль. Она ударила под дых так внезапно, что я на секунду сбился с шага.

«А есть ли у неё кто-то?»

Перед глазами возник её образ: тонкий стан, бледная кожа, эти губы, которые, кажется, никогда не знали чужих поцелуев.

Кто мог бы осмелиться прикоснуться к этой ледяной статуе? Был ли кто-то, кто видел её женщиной? Кто-то, кто расплетал её волосы в тишине спальни?

Я почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак, а челюсть свело от резкого, необъяснимого приступа ярости. Мысль о том, что какой-то безродный выскочка или заносчивый аристократ мог касаться её, выжигала изнутри.

— Бред, прорычал я себе под нос, отгоняя это наваждение.

Почему меня это вообще волнует? Она — мой враг. Она — льдышка, которую я собираюсь разбить. Но пульс на шее бился неровно, и радость праздника на мгновение показалась мне фальшивой на фоне этого внезапного, темного пожара в душе.

— Приятная атмосфера, брат, Майк с силой сжал мое плечо, и его смех, густой и искренний, на мгновение заглушил музыку.

Я ответил ему тем же коротким, крепким жестом. Мы взяли со стола тяжелые глиняные кружки, до краев наполненные холодным элем.

Первый глоток был божественным — терпкая горечь обожгла горло, смывая липкое напряжение последних дней. Я смаковал этот вкус, чувствуя, как внутри разливается приятная прохлада.

— Все рады видеть тебя, Вальтер, продолжал Майк, обводя рукой площадь. — Ты для них теперь не просто завоеватель, ты — надежда.

— Ты прав, Майк. Люди действительно ожили.

Я видел это в каждом жесте. Страх, который лежал на этой деревне в день нашего прихода, испарился. Женщины, проходя мимо, низко кланялись, но теперь в их поклонах была благодарность, а не желание стать покорными. Некоторые, самые смелые, бросали на меня многозначительные взгляды, «строили глазки», кокетливо поправляя подолы своих простых платьев.