Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 120 – Виктория Богачева

И внутри, и снаружи.

— Вы поэтому отозвали свою кандидатуру из комиссии, — догадалась я.

Ростопчин кивнул.

— Оставлять вас на растерзание князя не хотелось, но смотреть на вас — мука. Впрочем, не смотреть — тоже.

Он ведь практически признавался в любви, но каким же горьким было это признание. Какой же жгущей волной оно разливалось по груди.

— Как ваше настоящее имя? — резким вопросом Ростопчин круто переменил ход разговора.

— Ольга.

И это было правдой.

— Как вы оказались в полицейском управлении города N?

Допрашивать меня чувства ему, однако, не помешали.

— Вы же тоже в нем как-то оказались, — буркнула, защищаясь. — В неподобающем виде.

— Изволите шутить? — он изогнул бровь.

— Нет, просто не понимаю, почему вы так жестко спрашиваете с меня за то, что с легкостью простили себе.

С шумом Ростопчин втянул воздух, и крылья носа затрепетали в такт тяжелому дыханию.

— Потому что, покрывая вас, я тоже теперь рискую. И имею право знать, — отрезал он безапелляционно.

Если бы дело касалось меня одной — наверное, я бы призналась. Но могли пострадать другие люди: князь Барщевский, княгиня Хованская, возможно. Слушательницы моих лекций... И потому я промолчала.

— Вас нынче станут изучать под увеличительным стеклом, — безжалостно продолжал Ростопчин. — На жизнь Великого князя покушались террористы. Одна из них — ваша ученица. Должен ли я называть имя?

— Зинаида... — прошептала я обескровленными губами.

До последнего не хотелось верить.

— Их поймали?

— Пока ищут. Но поимка — вопрос времени, — сурово отозвался Ростопчин. — Непременно наступят последствия. Для вас, ваших слушательниц, вашей покровительницы княгини Хованской... для целого списка лиц.

— А двое других?

— Что — двое других? — он нахмурился, не понимая, а я горько усмехнулась.

— Двое других террористов — мужчины, не так ли? Студенты?

По опасному прищуру Ростопчина я поняла, что он догадался, куда я клоню.

— И для профессора Лебедева не будет никаких последствий, правда? Всех юношей не исключат, университет не закроют?.. — продолжала я перечислять. — И преподавателей не станут обвинять в поступках их учеников?..

Он молчал так долго, что я перестала надеяться на ответ. Молчал и не сводил с меня задумчивого взгляда.

— Вы должны сосредоточиться на себе, — заговорил, наконец. — Пенять на несправедливый подход нет смысла.

— А я не жаловалась, — вскинулась мгновенно. — Я, к сожалению, прожила в этой несправедливости так долго, что давно смирилась с ней. Лишь хотела указать, что даже вы измеряете всё разными чашами. Заподозрили меня бог весть в чем. Шпионаж? Заговоры? Симпатии к террористам? Вам было бы легче, будь вы влюблены в заговорщицу?.. — спросила хлестко и горько, подняв голову.

Ростопчин дернулся, словно я и в самом деле его ударила.

— Нет, Ольга Павловна, — прошипел свистящим шепотом, — легче мне не было бы.

Он резко поднялся, едва не опрокинув стул — успел перехватить его в последний момент. Посмотрел на меня нечитаемым взглядом и уже в какой раз поправил сюртук.

Я же, почувствовав безмерную усталость, откинулась на подушки. К глазам вновь подступили слезы, и хотелось одного — чтобы он поскорее ушел.

— Вы устали, — отчеканил сухо, — и должны отдыхать. Я прошу прощения, что утомил вас разговором. Я вернусь завтра, коли не возражаете. И мы закончим.