Книга Невеста Болотного царя, страница 74 – Чулпан Тамга

…Теперь… ты поняла… — прошелестел он, и в его «голосе» снова не было эмоций, лишь констатация установленного порядка вещей…Никаких связей… Никаких слабостей… Никаких… воспоминаний… Только МЫ… Вечность… и Топь…

Арина не ответила. Что она могла сказать? Слова были бессмысленны. Она медленно, с трудом поднялась. Ее новое, могучее тело болело, будто его пропустили через мельничные жернова, но физическая боль была ничто по сравнению с той абсолютной, выжженной пустотой, что воцарилась внутри. Она посмотрела в ту сторону, откуда доносились слабые, угасающие отголоски страданий Луки. Они стали тише. Слабее. Гораздо слабее. Он угасал, как свеча на ветру, и его пламя вот-вот должно было покинуть этот мир.

Она не могла спасти его. Любая ее попытка, любое ее движение в его сторону лишь подливала масла в огонь его агонии, приближала его конец. Единственное, что она могла сделать теперь, единственный акт милосердия, на который она еще была способна, — это принять его жертву. Принять то, что он стал последней, самой дорогой и самой кровавой платой за ее могущество, за ее вечность. Признать, что его смерть — это окончательная цена за ее корону.

Она мысленно, осторожно, как бы боясь обжечься, протянулась к нему. Не с исцелением, не с помощью. А с прощанием. Она скользнула в его горячее, бредящее, наполненное кошмарами сознание, нашла там тот самый крошечный, почти погасший огонек — его подлинное «я» — и послала ему один-единственный, чистый и ясный образ. Не себя, не болото, не боль и не страх. Она послала ему образ тихого, залитого солнцем луга, поросшего ромашками и колокольчиками, над которым порхали бабочки. Места, которого, возможно, никогда не существовало в реальности, но которое стало для нее в этот миг символом того простого, тихого, человеческого счастья, что было им недоступно, того счастья, о котором они, может быть, мечтали когда-то давно, в другой жизни.

И она почувствовала — нет, уловила самую слабую вибрацию, — как в его смятенном, умирающем духе на мгновение, на одно последнее мгновение, воцарился покой. Слабый, предсмертный, призрачный, но все же покой. Исчезли кошмары, утихла боль. Остался только тот солнечный луг.

Затем связь оборвалась. Окончательно, бесповоротно и навсегда. Ощущение его присутствия, эта тончайшая нить, что тянулась от нее к нему все это время, лопнула. В мире что-то щелкнуло, и одна из красок в палитре мироздания погасла.

Лука перестал быть частью ее мира. Он стал просто еще одной душой, что вскоре должна была отправиться в свой последний путь, оставив после себя лишь бренную, холодную оболочку в телеге, увозимой прочь от проклятых мест.

Арина стояла в Сердцевине, совершенно одна, если только можно быть одинокой, будучи неразрывной частью другого, огромного и бездушного существа. Она была разбита. Унижена. Опустошена. Но вместе с тем — очищена. Все мосты были сожжены. Все нити, связывавшие ее с прошлым, — разорваны. Все искушения — уничтожены. В горниле его ревности и ее отчаяния сгорело все, что могло гореть.

Она повернулась и молча вышла из грота. Ее шаги были твердыми и ровными. В ее глазах, синих и глубоких, как омуты, не осталось ни ярости, ни отчаяния, ни боли. Только холодная, безразличная, абсолютная решимость. Решимость принять свою судьбу без сожалений и оглядок.