Книга Невеста Болотного царя, страница 76 – Чулпан Тамга

Но сейчас, глядя на спящую под бледным, мертвенным светом луны деревню, на эти немые свидетельства ее прошлой жизни, она осознала нечто иное, более страшное и глубокое. Она осознала, что стала заложницей.

Заложницей не Болотника — он был ее сущностью, ее природой, ее дыханием. Нет. Она была заложницей собственной мести.

Когда-то, стоя по колено в жиже трясины, избитая, униженная и преданная всеми, она жаждала одного, единственного — чтобы они все, каждый житель Приозёрной, почувствовали хотя бы тень ее боли. Чтобы их уютный, жестокий мир рухнул, погребя под обломками их самодовольство. И он рушился. Он лежал в руинах молчания и запустения перед ней. Но теперь, когда этот мир лежал беззащитный и пустой, лишенный даже своих творцов, сама месть, идея возмездия, потеряла для нее всякий смысл. Мстить было некому. Осталась лишь голая, механическая, безрадостная необходимость уничтожения, доведения дела до конца, потому что иного пути уже не было.

Она могла бы остановить это. Мысль, быстрая, острая и ядовитая, как укус змеи, сверкнула в ее ледяном, кристально-чистом сознании. Она была Владычицей. Не просто марионеткой. Она чувствовала каждый корень, каждую струйку воды, каждую пузырящуюся полость газа в толще ила, саму плоть и кости болота. Она могла приказать им отступить. Усмирить их голод. Отложить поглощение на год, на век, навсегда. Оставить эти покинутые, безмолвные скорлупы домов стоять как немой укор прошлому, как памятник ее власти и… ее милосердию. Как доказательство того, что в ней осталось нечто большее, чем просто жажда разрушения.

Но это было бы величайшим, немыслимым предательством. Не по отношению к людям — они для нее уже давно ничего не значили, стали просто тенями. Это было бы предательством по отношению к Нему. К той силе, что подняла ее со дна, дала ей могущество, бессмертие и цель. К той сущности, с которой она слилась воедино, чьи мысли стали ее мыслями, чьи желания — ее желаниями. Остановить болото сейчас, в самый кульминационный момент, значило бы пойти против самой своей природы, против самого потока бытия, в котором она теперь существовала. Это было бы самоубийством, более страшным и окончательным, чем простая физическая смерть. Это был бы разрыв той мистической, неразрывной связи, что стала единственным содержанием, смыслом и оправданием ее вечности.

Она не могла предать его, не уничтожив саму себя. Не могла проявить милосердие к руинам, не совершив акта чудовищной жестокости по отношению к той, кем она стала.

И в этом, холодном и безвыходном, заключалась вся суть ее заложничества. Она сама, своей собственной когда-то человеческой волей, загнала себя в идеальную, сверхъестественную ловушку, из которой не было и не могло быть выхода. Ее месть, когда-то бывшая ярким, жгучим, всепоглощающим пламенем, выгорела дотла, оставив после себя лишь холодный, безвкусный пепел необходимости, долга перед тем, в кого она превратилась.

Она медленно почти ритуально, кивнула. Не ему, не болоту, а самой себе, тому последнему остатку рефлексии, что еще теплился в ее глубинах. Приговор был подписан ею же самой много недель назад. Осталось лишь привести его в исполнение. Поставить точку.

И болото, почувствовав ее разрешение, ее окончательную, безоговорочную капитуляцию, пришло в движение.