Книга Невеста Болотного царя, страница 77 – Чулпан Тамга

Сначала это был не звук, а сейсмическое ощущение, идущее из самых глубин. Глухой, мощный, утробный гул, исходящий из-под земли, из тех пластов, куда не добирался ни один человеческий плуг. Он был слышен не ушами, а костями, самой душой, каждым нервным окончанием, слитым с сознанием топи. Земля под ногами Арины дрогнула, содрогнулась, как живое существо, и первая, самая крайняя изба, та, что принадлежала когда-то вдове Устинье, вечной сплетнице и хранительнице чужих секретов, странно, неестественно накренилась, будто проваливаясь в невидимую яму.

Потом послышался первый звук — тихий, чавкающий, влажный, от которого заходили мурашки по коже. Он доносился не из одного места, а отовсюду одновременно. Из-под фундаментов домов, из-под самой улицы, из толщи земли, из самых стен сараев. Это была топь, просыпающаяся ото многовекового сна. Голодная, нетерпеливая, знающая, что ее час пробил.

Из-под покосившегося угла избы Устиньи выполз первый черный, маслянисто блестящий в лунном свете язык жидкой, густой грязи. Он был плотным, как кисель из гнили и разложения, и медленно, с почти живой, разумной неумолимостью начал растекаться по двору, поглощая собой поленницу дров, рассыпавшийся плетень, засохший, безжизненный куст бурьяна. Дом затрещал, застонал, просел еще сильнее, и тогда из-под его основания, из всех щелей и проломов, хлынули настоящие потоки черной, пузырящейся жижи. Они несли с собой обломки бревен, клочья прогнившей соломы с крыши, чьи-то забытые, некогда ярко раскрашенные деревянные игрушки — коня-качалку, маленькую свистульку в виде птицы.

Изба Устиньи с глухим, утробным, предсмертным вздохом ушла под землю. Не рухнула, не развалилась, а именно ушла, медленно и торжественно, как древний корабль, тонущий в спокойных, но безжалостных водах океана. На ее месте осталось лишь черное, пузырящееся, беспокойное пятно, медленно, но неотвратимо расширяющее свои владения.

Это было только начало. Первая костяшка домино упала, запустив цепную реакцию уничтожения.

Вслед за первым домом затрещал, заскрипел и начал проседать второй, дом рыбака Мирона. Потом третий, изба молодой семьи Карповых, которые так и не обзавелись детьми. Улица, еще недавно твердая, пусть и грязная, утоптанная поколениями ног, начала превращаться в зыбкую, колышущуюся, живую трясину. Из-под земли, с чавканьем и хлюпаньем, выползали корни, не те тонкие, разрушающие, что работали до этого, а другие — толстые, мощные, как бревна, слепые, жадные и не знающие пощады. Они не ломали постройки, а втягивали их, как удавы свою добычу. Они обвивали почерневшие, влажные остовы изб и с оглушительным, костяным треском утаскивали их вглубь, в черную, ненасытную утробу болота, которая теперь открылась прямо под деревней.

Паника, которую Арина наблюдала со стороны, была уже не человеческой, не социальной. Ее некому было изображать. Это была паника самого места, самого материала, самой материи, восстающей против своей формы. Дерево стонало и плакало смолой, земля дрожала и рыдала, воздух наполнился оглушительным гулом, чавканьем, хлюпаньем и тем зловещим шипением, с которым выходил наружу болотный газ. Казалось, сама Приозёрная, как единый организм, кричала в своей предсмертной агонии, протестуя против растворения, против возвращения в первобытный хаос.