Книга Невеста Болотного царя, страница 71 – Чулпан Тамга

…Он жив… — ее мысль была не вопросом и не констатацией факта. Это была попытка зондировать почву, понять новые правила этой ужасной игры. Уловить его намерения в этом ледяном, неподвижном гневе.

Ответ пришел не сразу. Воздух (или то, что им служило в этом лишенном воздуха зале) сгустился, стал вязким, как патока, затрудняя не только дыхание, но и сам ход мысли.

…Он… коснулся… того… что МОЁ… — голос Болотника в ее сознании был тихим, едва различимым шепотом, но от этого не менее, а perhaps даже более ужасающим. В нем не было крика, не было ярости в ее человеческом понимании. Была бездна. Холодная, бездонная и абсолютная…Его жизнь… пылинка… миг… но пылинка… обожгла…

Он не говорил прямо о ее колебании, о том, что она чуть не поддалась искушению. Он говорил о самом факте, о самом акте. О том, что Лука, ничтожный смертный, пылинка в масштабах его вечности, осмелился протянуть ей руку. Что он, это мимолетное существо, на одно мгновение отвлек ее внимание, ее сущность, от вечного и безраздельного владения им. Это было оскорблением не личности, не чувств — их у него не было — а самого принципа, самого закона владения. Это была царапина на абсолютном.

…Связь… должна быть разорвана… — прошелестел он, и в этом шепоте слышался леденящий душу приговор…Не физически… это слишком милостиво… слишком… быстро… Связь… в тебе…

Арина поняла. С абсолютной, холодной ясностью, от которой кровь стыла в жилах, если бы она еще текла. Он не собирался убивать Луку простым ударом. Это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Он собирался убить ее память о нем. Убить ту последнюю, сожженную, но все же тлевшую в самых потаенных уголках ее души искру жалости, ту боль, что она ощущала при его виде. И сделает он это самым жестоким, самым изощренным образом — заставив ее саму, ее сущность, стать причиной его медленной, мучительной гибели.

Она почувствовала, как по невидимым, но прочнейшим нитям, связывающим ее с поверхностью, с миром, что она покинула, помчалась команда. Не яростная, не шумная, не похожая на тот громовой рев, что был на Опушке. Нет. Это было нечто иное: тонкое, ядовитое, неумолимое, как спора плесени, прорастающая вглубь здоровой древесины. Она была направлена не на тело Луки, не на его плоть, а на его дух. На его жизненную силу, на саму волю к жизни.

…НЕТ! — мысль Арины была острым, как отточенное лезвие, протестом, вспышкой того, что когда-то было ее человеческой волей. Она метнулась вперед, к самому краю бездны, ее собственная воля, острая и отточенная отчаянием, попыталась перехватить и рассеять этот ядовитый импульс, создать щит, преграду.

Но она столкнулась не с сопротивлением, а с абсолютом. Его воля была самой природой этого места, его плотью и кровью, законом его бытия. Попытаться остановить ее было все равно, что попытаться остановить дыхание мира или повернуть вспять течение реки. Она могла лишь на мгновение, на одно ничтожное мгновение, замедлить ее, как легкий ручей может на секунду замедлить движение гигантского, неторопливого ледника, неспособный сдвинуть его ни на йоту.

И она чувствовала это. Чувствовала, как где-то там, наверху, в мире солнца и ветра, Лука, только-только добравшийся до последнего уходящего обоза, обессиленный и подавленный, вдруг споткнулся на ровном месте, почувствовав ледяной, пронизывающий до костей озноб, который пробился сквозь всю его усталость, пот и грязь. Как его тело, и без того истощенное страхом, лишениями и пережитым ужасом, содрогнулось от внезапной, ни с чем не сообразной, стремительно накатывающей слабости, которая валила его с ног.