Книга Невеста Болотного царя, страница 70 – Чулпан Тамга

Он простил ее? Нет. Такое человеческое, мягкое слово было не из его лексикона, не из его природы. Он принял. Принял ее окончательный, бесповоротный выбор, оплаченный такой страшной ценой. Принял то, что она добровольно, ценой нечеловеческих страданий, позволила ему выжечь в себе последнее искушение, последнюю связь с миром людей.

Она повернулась спиной к деревне, к миру людей, к Луке, ко всему, что когда-то составляло ее жизнь, и сделала шаг в болото. Вода, темная и спокойная, приняла ее, как родная, обняла, как долгожданную владычицу. Она не плыла, она шла по дну, и топи расступались перед ней, приветствуя свою истинную хозяйку.

Искушение миновало. Цена была уплачена сполна — ее прошлым, ее человечностью, ее душой. Теперь ничто не мешало ей стать той, кем она была предназначена быть — абсолютной и безраздельной Царицей Трясины. Завтрашний рассвет должен был стать началом ее вечного, безрадостного царствования. И окончательным концом всего, что она когда-то знала, любила и чем когда-то была.

Вода сомкнулась над головой Арины, заглушив последние отзвуки мира людей, остававшегося где-то наверху, в царстве воздуха, боли и мимолетных, предательских искушений. Погружение в Подводные Чертоги на этот раз было не триумфальным возвращением домой, а тяжким, безрадостным нырянием в пустоту, что зияла теперь в самой ее сердцевине. Казалось, сама темная, плотная вода вобрала в себя остатки ее смятения и вымотавшей ее до дна ярости, став еще холоднее, еще безразличнее, еще больше похожей на ту ледяную пустоту, что поселилась внутри нее. Она плыла вниз, и с каждым сантиметром, отделявшим ее от поверхности, последние следы тепла, принесенные той встречей, безжалостно гасли, как искры в болотной жиже.

Она прошла сквозь мерцающие, фосфоресцирующие заросли подводных грибов-призраков и водорослей-сирен, не видя их призрачной, жутковатой красоты. Ее фарфоровые, белые ступни бесшумно ступали по светящемуся, словно усыпанному звездной пылью, песку бесконечных залов, но не несли ее к ее покоям, к тому ложному подобию уюта, что она когда-то пыталась создать. Ее вело нечто большее, неумолимое, как закон тяготения, туда, где бился пульс ее нового мира, источник ее силы и ее рабства — в Сердцевину, к корню-сердцу, к самому Болотнику.

Он был уже там. Он не принял свой почти человеческий, обманчивый облик и не предстал тем чудовищем из тины и корней, что являл на поверхности. Здесь, в самой сути его владений, он был самим пространством. Его присутствие наполняло огромный, темный грот плотным, тяжелым, почти осязаемым молчанием, в котором, словно токи в замкнутой цепи, вибрировала не остывшая, а лишь сдавленная до предела ярость. Это была не буря, а ледяной, неподвижный, абсолютный гнев. Гнев, похожий на осколок черного, внеземного льда, застрявший в самом сердце планеты и отравляющий все вокруг своим холодным излучением.

Арина остановилась на самом краю бездны, глядя на пульсирующий в кромешной темноте гигантский корень, испещренный прожилками тусклого света. Она не просила прощения. Она не оправдывалась. Любое слово, даже мысленное, было бы теперь ложью и слабостью. Она просто стояла, безмолвная и прекрасная, как изваяние, высеченное из льда, ощущая эту новую, страшную грань в их отношениях. Ревность. Та самая, что едва не погубила Луку на Опушке, теперь висела между ними тяжелой, ядовитой пеленой, замерзла в воздухе, словно сталактит, готовый обрушиться и пронзить ее.