Книга Невеста Болотного царя, страница 67 – Чулпан Тамга

— Та девушка умерла, Лука, — сказала она, но в ее голосе уже слышалась трещина, тонкая, как паутинка, но уже появившаяся. — Ее убили. Словом, взглядом, предательством. Ты помнишь? Ты был там. Ты видел, как это происходило.

Он содрогнулся, как от удара плетью, и боль пронзила его глаза, сделав их бездонными.

— Я знаю. И я буду нести этот грех до конца своих дней. Но я несу его как человек! С болью, со слезами, с раскаянием! А не как… как это! — он отчаянным, широким жестом указал на нее, на ее призрачное платье, на венец из болотных цветов, на всю ее леденящую душу сущность. — Это не жизнь, Арина! Это прозябание! Это холод и тишина, которые рано или поздно сведут с ума! Очнись! Иди со мной. Оставь это. Мы уйдем далеко-далеко, за леса, за горы. Мы начнем все заново. Я буду беречь тебя как зеницу ока. Я искуплю свою вину.

Он протянул к ней свободную руку. Руку кузнеца, сильную, мозолистую, испещренную мелкими шрамами, способную и к нежной ласке, и к тяжелой работе. Руку, которая могла дарить тепло, защиту, опору. Руку, в которую она когда-то безоглядно верила.

И Арина… заколебалась.

Это длилось всего одно мгновение. Одно ничтожное, вечное мгновение, которое растянулось в бесконечность. В ее душе, похожей на замерзшее озеро, под тонким, хрупким льдом шевельнулась вода, забурлили пузыри былых чувств. Она увидела не Царицу Трясины, владычицу топи и ночных кошмаров, а простую, испуганную девушку с глазами цвета лесной просеки, которая могла бы взять эту руку, обрести прощение, обрести простую, человеческую жизнь где-то далеко от этого проклятого места, где солнце светит по-настоящему, а по ночам слышен не шепот болотных духов, а стрекот сверчков.

Она увидела путь назад. Узкий, едва заметный, заросший тернием, но все-таки путь.

И в тот же миг мир вокруг взревел.

Это не был звук. Это был взрыв чистой, бездонной, первобытной ярости. Ярости, что пришла не извне, а из самой глубины ее существа, из той темной, неразрывной связи, что срослась с ее душой, как плющ с древней стеной.

Амулет на ее груди, ледяное сердце ее новой власти, взорвался агонией, в тысячу раз более сильной, чем тогда, в избе. Холод, пронзительный и ревнивый, как удар кинжала изнутри, пронзил ее насквозь, выжигая все на своем пути. Она вскрикнула, схватившись за грудь, и ее крик был полон не только боли, но и ужаса перед тем слепым, всепоглощающим гневом, что бушевал в ней, был ею и при этом был чужим.

…МОЁ! — проревел голос Болотника в ее сознании, и это был уже не шепот, а раскат грома, разрывающий небеса, низвергающий звезды…ОН… ОСМЕЛИЛСЯ… ПРИКОСНУТЬСЯ… К МОЕМУ! УКРАСТЬ!

Земля под их ногами заходила ходуном, из трещин, с шипением и чавканьем, хлестнула мутная, пахнущая серой вода. Сваленный Крест, столетие хранивший молчание, с треском рухнул, рассыпавшись в труху и щепки. Вода у берега забурлила, как в котле, и из ее пучин начали выползать черные, шевелящиеся тени, обрывки кошмаров, порождения тьмы. Воздух наполнился оглушительным, безумным шепотом тысяч голосов, визгом, хохотом, скрежетом — симфонией ада, обрушившейся на крошечный клочок суши.

Лука отпрянул, лицо его побелело от ужаса, отполированного до абсолютного, животного блеска. Он поднял факел, но его живое, теплое пламя казалось сейчас жалкой, ничтожной свечкой перед лицом разверзшейся, осязаемой тьмы, которая пожирала сам свет.