Книга Невеста Болотного царя, страница 64 – Чулпан Тамга

— Ты стара и слепа, Малуха, — сказала Арина, и в ее голосе впервые прозвучала легкая, холодная усмешка. — Ты видишь лишь то, что можешь понять. Ты меряешь его любовь человеческой меркой. Но он — не человек. Его любовь — это вечность. А вечность не может быть теплой. Она может только быть. И я предпочитаю это "быть" тому жалкому существованию, что ты называешь жизнью. Я была человеком, Малуха. Я знаю, что это такое — быть слабой, зависимой, униженной. Я не хочу возвращаться к этому. Никогда.

— Быть… — повторила старуха, и это слово прозвучало как похоронный звон. — Ну что ж. Ты сделала свой… шаг. Иди своей дорогой, Царица Трясины. Но помни мои слова. Когда придет настоящий холод, и ты поймешь, что тебе нечего больше жечь, чтобы согреться, вспомни их. Вспомни, что я тебя предупреждала. Вспомни, что у тебя была возможность стать легендой, а не пейзажем. Легенды хоть кто-то помнит. А пейзаж… он просто есть.

На этом разговор был окончен. Малуха опустила голову, уставившись в пол, ее фигура съежилась, словно она снова стала просто дряхлой старухой, а не провидицей, говорящей от имени самой Судьбы. Казалось, все силы покинули ее, и теперь она была просто древним, усталым существом, доживающим свои последние дни в опустевшем мире.

Арина развернулась и вышла из избы. Она не оглянулась. Слова Малухи зацепились за край ее сознания, как репейник, но она отбросила их прочь. Они были последним эхом ее слабой, человеческой части. А эта часть должна была умереть. Она вышла на улицу и вдохнула воздух — он пах дымом, страхом и болотом. Запах дома.

Она шла обратно к своей избе, и с каждым шагом ее связь с болотом крепла, наполняя ее ледяной уверенностью. Она чувствовала, как Болотник наблюдает за ней, и в его внимании не было ни одобрения, ни порицания. Было лишь ожидание. Ожидание того, что она полностью примет свою судьбу. Она послала ему мысленный образ — образ пустого поля на месте деревни, залитого лунным светом и поросшего мхом. И в ответ почувствовала легкое, беззвучное одобрение — как ветерок, пробежавший по поверхности воды.

Она вошла в свою горницу и подошла к окну. Деревня за окном все так же копошилась в предсмертной агонии. Но теперь Арина смотрела на нее иными глазами. Не как на место своей былой боли, а как на первую, пробную территорию своих новых владений. Скоро здесь не останется ничего. Ни домов, ни людей, ни памяти. Только тópь. И она будет ее частью. Она уже чувствовала, как земля под деревней жаждет принять обратно то, что когда-то было у нее отнято — как болото медленно, но верно поднимается, чтобы поглотить следы человеческого недолговечного царства.

Слова Малухи о «конце» и «вечном если» казались ей теперь не предупреждением, а обещанием. Обещанием покоя. Обещанием конца всем мучительным метаниям, всем вопросам, всей боли. Она больше не хотела чувствовать. Она хотела быть. Быть вечной. Быть сильной. Быть частью чего-то большего, чем она сама.

Она прикоснулась пальцами к амулету на своей груди. Он был холодным, как всегда. Но теперь этот холод был ей родным. Он был ее силой. Ее судьбой. Ее любовью. Она почувствовала, как последние сомнения покидают ее, растворяясь в безразличной мощи болота, как капля дождя в озере.

И пусть он был как объятия трясины. Она уже сделала свой шаг. И назад дороги не было. Да она ей и не нужна. Она смотрела на умирающую деревню, и в ее сердце не было ни радости, ни печали. Лишь тихое, холодное удовлетворение от того, что все идет так, как должно. Что скоро наступит тишина. Вечная, безразличная, прекрасная тишина.