Книга Невеста Болотного царя, страница 66 – Чулпан Тамга

Она почувствовала, как что-то дрогнуло внутри ее ледяной крепости, дало тончайшую, почти невидимую трещину. Словно далекий отголосок, эхо из другого измерения. Воспоминание о тепле. О том, как его сильная, мозолистая рука сжимала ее тонкие, холодные пальцы, пытаясь согреть. О том, как он смеялся, запрокинув голову, и смех его был таким громким и искренним, что пугал птиц в ветвях. О доверии, которое когда-то было между ними, таком хрупком и таком драгоценном. О надежде, которую она похоронила в тот день, когда мир перевернулся.

Это было слабо, призрачно, как шепот из другого измерения, который тонул в оглушительном гуле топи. Но это было. И одного этого было достаточно, чтобы лед тронулся.

Она не отдавала себе отчета в своих движениях. Ее ноги сами понесли ее вперед, через пустынную, вымершую деревню, к Опушке. Она шла, не ощущая под ногами земли, ее паутинное платье не шелестело, а венец из пушицы на голове мерцал в такт ее смятению, то разгораясь тусклым серебристым светом, то почти угасая. Каждый шаг отдавался в ней внутренней борьбой, но она уже не могла остановиться.

Они встретились у Сваленного Креста. Он, с факелом, от которого исходило тепло, непривычное и тревожное, от которого слезился глаз и сжималось сердце чем-то забытым. Она, бледная и холодная, как лунный свет в ночь перед морозами, существо из иного мира, плоть от плоти древнего ужаса этих мест.

— Арина, — произнес он, и ее имя на его устах прозвучало как заклинание, призывающее что-то давно умершее, как ключ, поворачивающийся в заржавевшем замке памяти.

Она молча смотрела на него, и в ее взгляде не было ничего человеческого, лишь отстраненное любопытство и легкая досада. Он был тенью самого себя. Лицо осунулось, заострились скулы, глаза ввалились и обведены были темными кругами, в них читалась усталость и боль, копившиеся все эти дни. Но в них также горел огонь. Тот самый, что когда-то привлекал ее, огонь жизни, который не могли погасить ни голод, ни страх, ни отчаяние.

— Я ухожу, — сказал он просто, без пафоса, констатируя факт. — С последним обозом. Сегодня. Но я не могу уйти… не попытавшись в последний раз. Не попрощавшись с тобой.

— Попытавшись что, Лука? — ее голос прозвучал ровно, металлически-чисто, но в нем не было прежней стальной уверенности, появилась какая-то неуловимая вибрация. — Спасти меня? Ты опоздал. Меня уже нет. Та, кого ты знал, исчезла. Ее поглотила трясина, как поглотит скоро и эти избы.

— Нет! — он сделал шаг вперед, отчаянный, порывистый, и пламя факела вздрогнуло, осыпав искрами сырую землю. — Я вижу тебя. Я вижу ее в тебе. Ту, что пряталась ото всех за стеной молчания и гордости. Ту, что любила смотреть на закат над озером и говорила, что небо в эти минуты похоже на расплавленное золото. Ту, что боялась грозы и прятала лицо у меня на плече, и сердце ее билось, как птичка. Она еще там! Я это чувствую!

Его слова, как раскаленные иглы, впивались в броню ее равнодушия, прожигали лед, добираясь до тех глубин, где еще тлели остатки ее прежнего «я». Она чувствовала каждую его эмоцию — его боль, острую и режущую, его вину, глодавшую его изнутри, его… любовь. Да, это была любовь. Наивная, человеческая, обреченная, но настоящая, как гранитный валун, который не могли сдвинуть с места все бури мира.