Книга Невеста Болотного царя, страница 68 – Чулпан Тамга

— Арина! — закричал он, но его голос, полный отчаяния и мольбы, потонул, был разорван в клочья всеобщим хаосом.

Арина, согнувшись от невыносимой боли, пыталась бороться. Она пыталась возвести в своем разуме стену, отгородиться от ярости, что захлестывала ее с головой, пыталась послать мысленный приказ отступить, утихомириться. Но это было как пытаться остановить лавину взмахом руки или унять бурю в океане криком. Его ревность, его собственнический инстинкт были стихией, пробужденной ее мимолетной слабостью, и эта стихия требовала жертвы.

…НЕТ! НЕ ЕГО! ОН УЙДЕТ! Я ОТПУЩУ ЕГО! ОН НИЧТОЖЕН! — мысленно кричала она, из последних сил пытаясь обуздать бурю, вложив в этот ментальный вопль всю свою волю, всю свою мощь.

Но Болотник был глух. Он не слышал слов, он чувствовал лишь импульс — импульс предательства. Ее колебание, эта крошечная надежда на иной путь, стали для него величайшим оскорблением. И наказание должно было быть ужасным и немедленным.

Из болота, с громким, чавкающим, отвратительным звуком, поднялась фигура. Не тот почти человеческий, хоть и ужасный, облик, что был на острове, а нечто первобытное и чудовищное, лишенное какой бы то ни было формы, кроме формы чистого разрушения. Это была гора тины, гниющих корней и темной, зловонной воды, увенчанная парой пылающих яростью зеленых огней — глаз, в которых не было ничего, кроме жажды уничтожения. Она двинулась на берег, и с каждым ее движением земля стонала, а вековые деревья на Опушке ломались, как тростинки, с грохотом падая в воду.

Лука замер, парализованный видением этого воплощенного кошмара. Его разум отказывался верить в реальность происходящего. Его факел выпал из ослабевших, онемевших пальцев и с коротким, тоскливым шипением угас в грязи, оставив их в полной, почти осязаемой тьме, которую нарушал лишь зловещий свет глаз чудовища.

Тварь из топи протянула к нему щупальце, сплетенное из жидкого ила и колючих, острых как бритва стеблей, с наконечником, похожим на копье из обглоданной кости, мертвенно-белым и отполированным временем. Движение было медленным, почти ленивым, будто оно знало, что жертве некуда бежать.

Арина поняла, что слова, мольбы, уговоры — бесполезны. Язык слов был забыт, стерт яростью древнего духа. Остался только один язык — язык силы. Язык воли.

Собрав всю свою волю, всю магическую мощь, что подарил ей Болотник, она не стала противостоять ему в лоб. Вместо этого она обратилась к самой топи. Не к его ярости, не к его осознанному гневу, а к ее основе, к самой сути этого места. К воде, темной и древней. К земле, пропитанной вековой скорбью. К корням, опутавшим все вокруг. Она говорила с болотом не как его хозяйка, а как его часть, его дитя, взывая к его древней, безличной памяти.

Она послала не приказ, а просьбу. Мольбу о милосердии. Об отсрочке. Один миг пощады. Она вложила в этот импульс все, что осталось в ней от той девушки, что когда-то могла любить, — ее последнюю, отчаянную, пронзительную жалость к этому человеку, к их общей, растоптанной судьбе, к той любви, что могла бы быть, но не случилась.

И болото… дрогнуло.

Щупальце, уже готовое пронзить Луку, замерло в сантиметре от его груди, застыв в воздухе. Яростный рев в ее сознании стих на мгновение, сменившись гулом изумления, почти что недоумения. Он не ожидал этого. Не ожидал, что она сможет обратиться к самой сути его власти, к первоматерии топи, минуя его собственный гнев, его «я». Это был ход, на который была способна только истинная Царица, познавшая самую душу болота.