Книга Невеста Болотного царя, страница 72 – Чулпан Тамга

…Останови это! — мысленно кричала она, впиваясь в сознание Болотника, пытаясь достучаться до того, в ком не было ни капли милосердия…Я сделала свой выбор! Я осталась! Он для меня ничего не значит! Он — пыль!

…Ложь… — прозвучало в ответ, и в этом одном-единственном слове была вся холодная, беспристрастная ясность его нечеловеческого восприятия. Он видел ее насквозь, видел те темные уголки ее души, куда не могла добраться даже она сама…Он значит… как память… как слабость… как боль… Я выжгу и это… Выжгу дотла…

И она почувствовала, как болезнь, темная и холодная, входит в Луку, проникает в самую его суть. Это была не простая лихорадка, не малярия, подхваченная у болот. Это был сам холод топи, сама ее гнилостная сущность, проникающая в кости, в мозг, в душу. Болотная гниль, отравляющая кровь, превращающая ее в черную, вязкую жижу. Температура, что поднималась не от огня воспаления, а от ледяного ожога, выжигающего изнутри саму жизнь, саму энергию, превращающего человека в холодный, безжизненный труп еще до того, как остановится его сердце.

Арина отчаянно, безумно боролась. Она пыталась послать Луке обратный импульс — тепло, здоровье, силу, жизнь. Она концентрировалась на образах солнца, летнего дождя, крепкого, здорового сна. Но все, чего она касалась своей волей, все, что она пыталась ему передать, превращалось в лед, в гниль, в смерть. Ее собственная природа, ее собственная магическая сила была теперь силой топи, силой гниения, разложения и вечного холода. Она была частью него, и потому любая ее попытка помочь лишь подпитывала ту самую болезнь, что он наслал. Она могла лишь усугубить его страдания, ускорить конец.

Она видела его — в своем мысленном взоре, слитом с тысячами глаз болота. Он лежал в тряской телеге последнего обоза, накрытый грязной дерюгой, его тело пылало неестественным, ледяным жаром, а губы и ногти были синими, как у утопленника. Он бредил. И в своем бреду, в этом хаосе горячечного сознания, он звал ее. Но не Царицу Трясины, не холодную владычицу в венце из пушицы. Он звал Арину. Ту самую, простую девушку с озера, что когда-то смеялась с ним, глядя на закат, что боялась грозы и доверяла его сильному плечу.

И с каждым его стоном, с каждым ее беспомощным, тщетным усилием помочь, та самая связь между ними, что хотел разорвать Болотник, — не рвалась. Напротив. Она становилась тоньше, острее, мучительнее, словно заноза, которую не вытащить, и она постоянно напоминает о себе ноющей, нестерпимой болью. Он умирал, и она чувствовала каждый миг его агонии, каждое помутнение сознания, каждый перебой в его ослабевшем сердце. И виновником этой агонии был он, Болотник, но орудием, проводником, ядом — была она. Ее мимолетное колебание на опушке, ее слабость, стала тем крючком, на который он подцепил эту изощренную, растянутую во времени пытку для них обоих.

Ярость, новая, отчаянная, слепая ярость, закипела в ней, поднимаясь из самых глубин, из тех мест, где еще хранились осколки ее прежней, человеческой сути. Но на этот раз это была не ярость за себя, не ярость из-за унижения или страха. Это была ярость за него. За его невиновность. За его попытку спасти ее, за его любовь, так грубо растоптанную. За ту простую, человеческую жизнь, которую у него отнимали из-за слепой, собственнической ревности древнего чудовища.