Книга Невеста Болотного царя, страница 33 – Чулпан Тамга

— БЕГИ! — закричала она уже в полный голос, и в ее крике была такая отчаянная, надрывная мощь, такая первобытная сила приказа, что Лука, наконец, дрогнул, очнулся от ступора. Он увидел не просто страх в ее глазах, а предостережение о неминуемой, страшной гибели, которая накроет и его, и, возможно, её саму, если он останется здесь еще на мгновение.

Он бросился к двери, отшатнулся от черной, шевелящейся, похожей на спутанные волосы тени на пороге, перепрыгнул через нее, как через пропасть, и выбежал на улицу, в наступающую ночь. Арина, не выпуская ментальной хватки, удерживала ярость Болотника, не давая ей ринуться вслед за ним. Она чувствовала, как ее силы на исходе, как ледяная хватка амулета выжимает из нее жизнь, вытягивает душу. Она была подобна человеку, пытающемуся удержать на тонком поводке разъяренного быка, который рвется, бьет копытами, и поводок этот впивается в ладони, рвет мышцы, ломает кости. Она чувствовала, как по её венам вместо темной крови течёт ледяная, изматывающая усталость, а в ушах стоит оглушительный, безумный рёв оскорблённого духа, не терпящего неповиновения.

Она услышала его бег по пустынной, темной улице, его прерывистое, паническое, хриплое дыхание. Она чувствовала, как тени и шепот устремились за ним, но она, как живым щитом, прикрывала его спину, отталкивая проявления гнева своего «жениха», впиваясь сознанием в каждую тень, каждый шепоток, заставляя их рассеиваться, терять форму, таять в воздухе с тихим шипением.

Добежав до своей кузницы, Лука ворвался внутрь и с грохотом, полным ужаса, запер тяжелую дубовую дверь на засов. Но Арина знала — ни дерево, ни железо не остановят того, что пришло из самых глубин Гиблиного Болота. Засовы бессильны против ревности, обретшей плоть.

Она рухнула на колени, обессиленная, разбитая. Борьба отняла у нее последние силы, вывернула душу наизнанку. Голос Болотника в ее голове стих, сменившись тяжелым, гудящим, недовольным гулом, полным угрозы. Он отступил, но не простил. Не забыл. Ревность, как спора ядовитого, бледного гриба, была посеяна в его древнем, мстительном сознании. Теперь он знал, что в её прошлом есть кто-то, чье прикосновение, чьи слова могут вызвать в ней отклик, могут растрогать осколок ее человеческого сердца. И это знание делало этого человека мишенью, обреченной на гибель.

Арина, тяжело и прерывисто дыша, подползла к оконцу, затянутому мутным бычьим пузырем, и посмотрела в сторону кузницы.

Там, в глубоких, почти физически осязаемых сумерках, творилось нечто невообразимое, жуткое. Стены и крышу кузницы облепили, как шкуру, сгустки двигающейся, живой тени. Они скользили по потемневшему дереву, пытаясь просочиться в щели, найти лазейку. Из земли вокруг дома, с глухим, чавкающим звуком, выползали черные, склизкие, толщиной с руку корни, оплетая фундамент, сжимая его, словно удавы свою добычу. По бычьим пузырям в оконцах стучали, выбивая странную, похоронную дробь, костлявые, бестелесные пальцы, а в самом воздухе, густом и тяжелом, стоял неумолчный, душераздирающий шепот, полный древних угроз и обещаний мучительной, долгой смерти. Всё это было не просто атакой. Это была осада. Демонстрация абсолютной власти и грозное, недвусмысленное предупреждение ей самой.

Лука был в ловушке. Он забаррикадировался внутри, но Арина чувствовала его страх — дикий, животный, всепоглощающий, разлитый в ночном воздухе, как дрожь. Он молился, кричал, умолял о пощаде, и его голос, полный отчаяния, долетал до нее тонкой, надрывной нитью. И сквозь её собственную изможденность, сквозь ледяное, казалось бы, абсолютное безразличие, пробилась тонкая, острая, как игла, нить чисто человеческой, непозволительной жалости. Она спасла его сегодня. Оттянула его гибель, ценой собственных сил. Но она понимала с холодной, беспощадной ясностью — это не конец. Это было лишь первое, суровое испытание ее верности. И цена за малейшую слабость, за малейшую, мимолетную попытку вернуться к своему прошлому, к своей человечности, была теперь ясна как никогда. Она была высечена на стенах его кузницы черными, шепчущими тенями из самой глубины Гиблиного Болота. Цена была чужой, когда-то любимой жизнью. И Арина с холодным, растущим ужасом осознала, глядя на это зрелище, что эта цена уже не кажется ей такой уж непомерной, как должна была бы казаться когда-то той, старой Арине. И в этом осознании был самый страшный, самый окончательный приговор ей самой.