Книга Невеста Болотного царя, страница 30 – Чулпан Тамга

— Я… я пришел… — он начал и замолчал, не в силах выговорить простые слова, которые, казалось, застряли у него в горле колючим комом. Его взгляд скользнул по ее бледному, как лунный свет, лицу, по странным, отливающим болотной зеленью волосам, по мерцающему паутинному платью, за которым угадывались контуры ее тела, по жутковатому ожерелью из зубов, в котором она казалась дикарской царицей. В его глазах читался не просто ужас, а глубокая, выворачивающая душу наизнанку боль. Боль от потери. От того, что та, кого он когда-то держал за руку, о ком мечтал, была мертва, а перед ним стояло нечто иное, прекрасное и ужасное, как сама смерть.

— Я вижу, ты пришел, — ее голос прозвучал ровно, холодно, без единой нотки приветствия или упрека, без тени былой нежности. Просто констатация факта, как если бы она сообщила, что на улице пошел дождь.

Ее безразличие, эта ледяная стена, казалось, обожгло его сильнее, чем крик или проклятия. Он сжал кулаки, заставляя себя говорить, выталкивая из себя слова, как камни.

— Арина, это надо остановить. Устинья… что ты с ней сделала? Она не в себе, она не ест, не пьет, только бормочет что-то у окна и смотрит в одну точку. Вся деревня с ума сходит от страха. Люди боятся выходить из дома после заката, запираются на засовы. Дети плачут по ночам, и матери не могут их успокоить.

— А разве не этого они хотели? — она наклонила голову, и золотые искорки в ее глазах вспыхнули холодным, насмешливым огнем. — Разве не страха они жаждали? Они хотели, чтобы я боялась. Чтобы я кричала от ужаса, когда меня вели на костер, чтобы мои слезы были им в удовольствие. Теперь они получили то, что хотели. Только страх теперь — их уделом. И разве ты не среди них? Разве не твой страх я сейчас чувствую, Лука? Горячий, едкий, как дым от горелого хлеба, пахнущий потом и слабостью.

Он поморщился, будто ей удалось дотронуться до открытой, гноящейся раны, до самого больного места.

— Я боюсь, — выдохнул он тихо, срывающимся шепотом. — Боюсь того, во что ты превратилась. Боюсь этого… этого места, от которого теперь веет на всю деревню. Но я пришёл. Сквозь этот страх. Потому что должен был.

— Но это не ты! — вырвалось у него внезапно, с такой силой, что, казалось, стены избы дрогнули, и в его голосе прозвучала настоящая, неприкрытая боль, крик души. — Та Арина, которую я… которую я знал, которую… любил… не стала бы так поступать! Она была добра. Она была чиста. Она не желала бы зла!

Слово «чиста» повисло в воздухе, как пощечина, звонкая и унизительная. Оно отозвалось в ней горькой, ядовитой усмешкой, поднимающейся из самого нутра. Она вспомнила ту самую «чистоту» — грязь улицы под босыми, израненными ногами, косые, похотливые взгляды, шепотки за спиной, тяжёлую, бесконечную работу, которая стирала в порошок и доброту, и чистоту, оставляя лишь усталость и обиду. Вспомнила его отца, Деда Степана, и его сына, Ваньку, который смотрел на неё как на вещь, которую можно взять без спроса. Вспомнила ту самую «чистоту», что едва не привела её на костер, сложенный из соседского хвороста и соседской же ненависти.

— Та Арина умерла, Лука. Ее убили. Твоим молчанием. Руками твоего отца. Камнями и плевками твоих соседей. Ее сбросили в трясину, и она утонула. Ее съела тина, ее кости обглодали болотные твари. А из топи вышло вот это. — Она широко, почти театрально раскинула руки, демонстрируя свое преображение, свою новую, ужасающую суть. — И это «вот это» не знает ни доброты, ни чистоты. Оно знает только силу. И месть. И оно уже не может дышать этим воздухом, не задыхаясь от вашего лживого, трусливого страха.