Книга Невеста Болотного царя, страница 32 – Чулпан Тамга

Лука отшатнулся, лицо его побелело, как мел, от чистого, неразбавленного ужаса.

— Что это? Что происходит? — прошептал он, и его голос был полон детского недоумения и страха.

Арина, стиснув зубы до хруста, боролась с пронзающей болью и с нахлынувшей, плотной волной чужого, слепого гнева. Она мысленно упиралась в него, пытаясь отстроить хрупкий барьер, вложив в беззвучный, мысленный крик всё, что осталось от её воли, всю свою новую, темную силу.

«Нет! Не его! Он уйдет! Обещаю! Он уйдет и больше не вернется!»

…ОН… КОСНУЛСЯ… МОЕГО… ОН… УМРЕТ… ЗДЕСЬ… И… СЕЙЧАС… — проревел голос Болотника в ее сознании, и за окном, в направлении кузницы Луки, раздался оглушительный, сухой треск — будто ломались под невидимым напором вековые деревья. Где-то в деревне завыли собаки, а потом раздался испуганный, пронзительный женский крик, тут же оборвавшийся, будто ему перекрыли горло.

— Уходи! — прошипела Арина, с трудом выпрямляясь, чувствуя, как лед сковывает ее суставы. Ее голос был искажен болью и нечеловеческим усилием. Губы посинели, а на лбу, холодном, как мрамор, выступили капли ледяного пота. — Беги, Лука! Сейчас же! Он… он не потерпит тебя здесь! Он тебя убьет!

Но он замер, парализованный страхом и непониманием, не в силах пошевелиться. Он видел, как она мучается, как корчится от невидимой боли, видел, как темнеет ее лицо, как синеют губы. Он не понимал, что это была не ее боль, а боль и гнев того, кто считал ее своей безраздельной собственностью, своей вещью. Он видел лишь, как страдает женщина, которую любил, и это зрелище приковало его к месту.

— Я не оставлю тебя! — крикнул он, делая отчаянный шаг к ней, протягивая руку, желая помочь, защитить, обнять, как делал это раньше, когда ей было плохо.

Этот шаг, этот жест человеческого, самоотверженного участия, стал роковым. Последней каплей.

Шепот за стенами превратился в оглушительный, пронзительный визг, от которого закладывало уши. Тени в углах горницы сгустились, потяжелели, обрели плотность и зловещие, вытянутые очертания с длинными, костлявыми пальцами, тянущимися к Луке. Из-под пола, с глухим чавканьем, выползли черные, жидкие, шевелящиеся щупальца тины, потянувшиеся к его ногам, пытаясь оплести, сковать лодыжки. Воздух стал густым, тяжелым, как вода, им стало невозможно дышать, в легких застревал сладковато-гнилостный запах топи.

Арина поняла, что теряет контроль. Ярость Болотника была слепой, стихийной силой, и его ревность, материальная и смертоносная, уже вырвалась на волю, как зверь с цепи. Она не могла остановить ее в лоб, но она могла попытаться перенаправить, вложив в борьбу всю свою накопленную за недели силу, всю свою темную волю.

Собрав всю свою мощь, она мысленно вцепилась в тени, тянущиеся к Луке, и с силой, от которой заныли виски, отбросила их прочь от него, ощущая, как её собственное сознание трещит по швам под чудовищным напором двух противоборствующих воль — ее и его. Одновременно она послала в яростное, неистовое сознание Болотника яркий, настойчивый образ — образ Луки, убегающего. Уходящего прочь, навсегда, без оглядки. Искаженный гневом разум древнего духа, казалось, на миг заколебался, приняв эту картинку как возможное, более приемлемое решение: простое исчезновение соперника, а не его мучительная, медленная смерть на глазах у невесты.