Книга Невеста Болотного царя, страница 29 – Чулпан Тамга

Это случилось на закате. Солнце, багровое и расплывчатое, тонуло в мареве над болотом, окрашивая стены избы в кровавые, прощальные тона. Арина стояла у окна, наблюдая, как длинные, уродливые тени ползут по деревне, поглощая последние островки света, пожирая день. Она чувствовала, как с наступлением сумерек пробуждается болото, как его голодный, внимательный шепот становится громче, настойчивее, заполняя собой все вокруг.

И вдруг она ощутила его. Не шепот болота, а знакомое, теплое, мучительно родное и давно забытое биение сердца. Оно приближалось, разрезая своим трепетным, человеческим теплом ледяную, как панцирь, броню ее безразличия. Это тепло было похоже на огонек свечи в пещере, такой же маленький, такой же хрупкий, и такой же нежеланный.

Лука.

Он шел по улице один, будто плыл против течения всеобщего страха. Его шаги были неуверенными, тяжелыми, будто ноги вязли не в грязи, а в собственных сомнениях. Он нес в себе вихрь смятенных эмоций — страх, стыд, отчаяние и что-то еще, какая-то упрямая, глупая надежда, что заставила холодный амулет на груди Арины сжаться, излучая предостерегающий, ревнивый холод.

Она не двигалась, наблюдая, как он подходит к ее избе, останавливается перед дверью, занеся для стука руку, но не решаясь опустить ее, будто боясь обжечься. Она чувствовала его внутреннюю борьбу, его дрожь, исходящую от самого сердца. Наконец, он сделал глубокий, прерывистый вдох и постучал. Слабый, робкий стук, больше похожий на царапанье затравленного зверька, просящегося в дом от непогоды.

Арина не ответила. Она знала, что дверь не заперта. Она никогда не запирала ее с того дня, как вернулась. Зачем? От кого запираться? От людей? Она была страшнее любого замка. От него? От него ее защищало нечто куда более надежное.

Дверь со скрипом, будто нехотя, приоткрылась, и в проеме показалось его лицо. Оно осунулось, почернело от бессонных ночей и терзаний. Глаза, когда-то такие ясные и добрые, что в них, казалось, можно было утонуть, теперь были запавшими и полными немой муки. Увидев ее, стоящую в сумраке горницы, будто саму ночь, воплотившуюся в девичьем облике, он замер, и его рука бессильно опустилась.

— Арина… — его голос сорвался, был хриплым, как у путника, долго шедшего без воды. — Можно… можно войти?

Она молча, едва заметно кивнула. Ее собственная кровь, казалось, застыла в жилах, превратившись в ледяную, тягучую жижу. Амулет жёг кожу, словно раскаленный металл, приложенный к телу, словно предупреждая об опасности, которую несет в себе это теплое, дышащее существо. Где-то на глубине, в самых потаенных, не выжженных еще уголках того, что когда-то было её душой, шевельнулось что-то теплое и ранимое, старая, детская привязанность, вспыхнувшая при виде его страданий. Но этот слабый импульс был тут же задавлен холодной, всесокрушающей волной, исходившей от амулета — безмолвным, но недвусмысленным приказом.

Лука переступил порог, словно входя в логово неведомого зверя, готового в любой миг ринуться на него. Он остановился посреди горницы, не решаясь подойти ближе. Воздух вокруг Арины был холоднее, гуще, он пах болотными травами, озерной глубиной и звездной пылью, и этот контраст с привычным, пахнущим дымом и хлебом миром, был оглушительным, как удар грома.