Книга Невеста Болотного царя, страница 20 – Чулпан Тамга

Арина сидела на своей полати у окна, неподвижная, как изваяние. Она не нуждалась в еде, не чувствовала усталости. Ее тело, питаемое силой топи, было подобно хорошо отлаженному механизму, не требующему топлива. Она смотрела в окно, но видела не грязную улицу и покосившиеся избы. Ее взгляд был обращен внутрь, в тот новый, безграничный ландшафт, что открылся ей вместе с даром Болотника.

Она училась. Училась чувствовать деревню так же, как чувствовала болото. И это было похоже на настройку невидимого инструмента. Сначала — лишь смутный гул десятков сознаний, сплетенный в один беспокойный клубок. Потом она начала различать отдельные «ноты».

Вот — тяжелый, спертый страх Деда Степана. Он сидел в своей пятистенке, и его ярость боролась с животным, первобытным ужасом. Он пытался убедить себя, что все это — морока, наваждение, что Арину можно сломить, как ломали всех, кто пытался встать поперек его воли. Но глубоко внутри, в самом темном уголке его души, зрела неуверенность. Зрело семя паники.

Вот — виноватая, едкая тревога Луки. Он метался по кузнице, не в силах взяться за молот. Его мысли были хаотичным вихрем из воспоминаний о ней прежней, ужаса перед ней нынешней и грызущего, тошнотворного чувства собственной слабости. Он хотел подойти, поговорить, но страх сковывал его, как кандалы.

А вот — страх попроще, поглупее, но оттого не менее сильный. Страх тетки Марфы, замешанный на жадности и злобе. Она боялась не только Арины, но и того, что деревня, из-за нее, выгонит их с Ефимом или сожжет дом. Ее мысли вертелись вокруг краюхи хлеба, спрятанной в сундуке, и о возможности сбежать, бросив все.

И среди этого хора боязливых, мелких душ, как фальшивая, пронзительная нота, выделялся один голос. Голос, полный не просто страха, а злорадного, ядовитого ужаса, смешанного с диким, неистовым возмущением. Вдова Устинья.

Та самая, что громче всех кричала о сожжении. Та, что с ослиным упрямством и истеричной убежденностью обвиняла Арину в колдовстве, в сглазе, во всех бедах, свалившихся на деревню. Ее мысли доносились до Арины особенно четко, будто вдова стояла за стеной и выкрикивала их в лицо.

«Нечисть! Бесовская отродье! Как она посмела вернуться? Как посмела живой быть? Надо было сразу, вчера, кинуться и задушить, пока мужики очухались! А эти тряпки, бабы дряхлые, испугались! И Степан… тоже струсил! А она, гадина, сидит, глазами сверкает! Насмехается! Над нами всеми! Надо… надо ночью… с соседками… с вилами… подкрасться… Не перенесу я этого! Не перенесу, чтобы эта шлюха, эта ведьма по улице ходила, дышала нашим воздухом!»

Мысли вдовы были похожи на укусы ядовитой мошкары — мелкие, но бесконечные и нестерпимо раздражающие. В них не было ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Лишь праведный гнев и жажда нового насилия. И Арина ловила себя на том, что в ее собственном холодном спокойствии начинает зреть ответный, темный импульс. Не просто желание остановить, а нечто большее — жажда проучить, поставить на место, заставить замолчать этот противный, визгливый поток навсегда. И этот импульс шел не только от нее, но и от холодного корня на ее груди, словно Болотник, прислушиваясь к ее мыслям, одобрительно поддакивал, поощряя самые жестокие порывы.

Именно этот голос, этот клубок злобы и страха, Арина выбрала первой.