Книга Невеста Болотного царя, страница 19 – Чулпан Тамга

Дверь в избу была заперта. Арина не постучала. Она просто толкнула ее, и старая, скрипучая дверь с треском распахнулась внутрь, сорвавшись с одной петли.

Внутри, за столом, сидели ее тетка Марфа, тучная, вечно недовольная женщина, и ее дядя Ефим, вечно пьяный и угрюмый. Они вскочили с лавок, уставившись на нее выпученными глазами.

— Ты… как ты… — начала Марфа, но слова застряли у нее в горле.

Арина прошла в горницу, не глядя на них. Воздух в избе был спертым, пах немытыми телами, кислой капустой и бедностью. Этот запах был теперь для нее отвратителен. Он был запахом слабости, покорности и гниения, но не того, что дает силу болоту, а того, что медленно и бесславно убивает душу.

— Вон из моего угла, — сказала она тихо. Ее голос был тем же, но в нем появились новые обертона — холодные, металлические, не терпящие возражений.

Они молча, не споря, отшатнулись к печи, прижимаясь друг к другу, как перепуганные овцы. В их глазах читался тот же животный ужас, что и у всей деревни, но примешанный к нему был еще и стыд — стыд за свое прошлое отношение к ней.

Арина подошла к узкой, застеленной дерюгой полати у окна — своему единственному месту в этом доме. Она села. Сложила руки на коленях. И уставилась в окно, затянутое мутной пленкой бычьего пузыря.

Она была дома. Но этот дом, как и вся деревня, был уже не ее пристанищем. Это была всего лишь точка на карте. Первая точка в плане мести. Тихий холодок у ее груди пульсировал в такт ее мыслям, словно одобряя их.

Снаружи доносился приглушенный гул голосов — деревня обсуждала случившееся. Но никто не подошел к избе. Никто не попытался выгнать ее. Сила, которую она продемонстрировала, воздвигла вокруг нее невидимую, но непреодолимую стену.

Арина закрыла глаза. Она чувствовала амулет на груди, его ровный, холодный пульс. Она чувствовала болото, что лежало там, за околицей. Оно ждало. И оно было голодно. И она, его невеста, наконец-то понимала, что голодна тоже. Не по еде. А по возмездию. И по той абсолютной, всепоглощающей силе, что обещала навсегда заглушить боль прошлого.

День, последовавший за возвращением Арины, тянулся неестественно долго и зыбко, как мираж над раскаленной солончаковой равниной. Деревня Приозёрная замерла в состоянии, среднем между оцепенением и паникой. Люди выходили по своим неотложным делам — подоить корову, принести воды из колодца, наколоть дров, — но делали это быстро, торопливо, не поднимая глаз от земли и стараясь не смотреть в сторону покосившейся избы на отшибе. Воздух был наполнен не звуками привычной жизни — гомоном, смехом детей, перебранкой соседок, — а гнетущим, звенящим молчанием, которое нарушалось лишь лаем собак да редкими окриками, звучавшими неестественно громко и резко.

Изба Арины стала для деревни таким же запретным и гиблым местом, как и само Гиблино Болото. Никто не осмеливался подойти к ней ближе, чем на сто шагов. Дети оббегали ее стороной, пересекая улицу и замирая в ужасе, если им казалось, что в замутненном окне мелькала тень. Взрослые, проходя мимо, ускоряли шаг и крестились, шепча заученные молитвы или самодельные заговоры от сглаза.

Внутри избы царила своя, особая атмосфера. Тетка Марфа и дядя Ефим превратились в безмолвные, пугливые тени. Они передвигались на цыпочках, разговаривали шепотом, если разговаривали вообще, и старались не попадаться Арине на глаза. Они чувствовали исходящий от нее холод — не просто физический, а более глубокий, экзистенциальный, — и он парализовал их волю. Они боялись ее теперь больше, чем когда-либо боялись Деда Степана или гнева общины. Это был страх перед непостижимым, перед тем, что вышло за рамки их убогого, но привычного мира.