Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 19 – Юлий Люцифер

— Вы переходите границу снова.

— Нет. Я просто впервые вижу ее так ясно.

Он замолчал.

Потом неожиданно спросил:

— Чего вы хотите?

Вопрос прозвучал почти резко. Будто он сам не привык его задавать.

Я посмотрела на него внимательно.

Вот это уже было интересно.

Потому что люди вроде него обычно не спрашивают, чего ты хочешь. Они спрашивают, что ты сделала, почему нарушила, как собираешься исправить. Но не это.

Чего ты хочешь.

Может, он и правда впервые говорил не с той Эвелиной, к которой привык.

— Я хочу, — медленно произнесла я, — чтобы со мной перестали обращаться как с пустым местом.

— Это все?

— Для начала — да.

Он изучал мое лицо так долго, что это стало почти осязаемо.

— Тогда начните с себя, — сказал он наконец. — Женщина, которая хочет уважения, не устраивает истерики за столом.

Я улыбнулась. Холодно. Почти ласково.

— А мужчина, который хочет покоя в доме, не сажает любовницу напротив жены за завтраком.

Что-то острое мелькнуло в его глазах. Раздражение. Признание удара. Может быть, даже тень вины — слишком слабая, чтобы за нее можно было уцепиться.

— Уходите, Эвелина, — сказал он.

Вот и все.

Разговор окончен. Как всегда: когда правда становится неудобной, власть заканчивает беседу.

Я развернулась к двери.

И уже у самого выхода остановилась.

Не потому, что колебалась.

Потому что вдруг очень четко поняла: если сейчас уйду молча, он решит, что все вернулось в привычные рамки. Что жена выплеснула эмоции, услышала приказ, получила границы и дальше будет тише.

Нет.

Не будет.

Я повернулась к нему через плечо.

— Еще одно, милорд.

Он не ответил. Только посмотрел.

— Вчера вы сказали мне помнить свое место. Так вот. Я его действительно запомнила.

Я выдержала короткую паузу.

— И теперь собираюсь занять его полностью.

Его лицо не изменилось.

Но взгляд — да.

Там впервые появилось нечто новое.

Не презрение. Не раздражение. Не просто холодный контроль.

Опасливый интерес.

Как если бы перед ним вдруг шевельнулась змея там, где он привык видеть шелковую ленту.

Я открыла дверь и вышла.

Мира тут же вскочила с банкетки.

— Госпожа!

— Я все еще жива, — сказала я.

— Что он сказал? Он сердился? Он…

— Он привык, что его слушаются.

Мы пошли обратно по коридору. Только теперь шаги звучали иначе. Или это мне так казалось.

— А вы? — осторожно спросила Мира.

Я посмотрела вперед, на длинную галерею, в которой зимний свет лежал холодными полосами на полу.

— А я, кажется, впервые за очень долгое время поняла, что меня больше не пугает чужое недовольство.

Это была не совсем правда.

Пугало.

Еще как.

Особенно потому, что я ничего не знала об этом мире, о правилах, о его власти, о степени моей беспомощности, о том, что за странная сила просыпается у меня под кожей.

Но поверх страха уже поднималось другое.

Злость.

Трезвость.

И то опасное спокойствие, которое приходит после большой боли, когда хуже уже почти некуда.

Мы дошли до поворота, и тут навстречу нам появился мужчина в темной форме с серебряной вышивкой на воротнике. Высокий, широкоплечий, с собранными в хвост темными волосами и лицом, в котором было меньше аристократической холодности, чем у Ардена, но куда больше живой настороженности. На поясе — меч. На руке — кожаная перевязь. Двигался он бесшумно, как человек, привыкший замечать угрозу раньше других.