Книга Королева по договору, страница 90 – Людмила Вовченко

— Мам! — снова раздалось из коридора. — Мам, иди!

Екатерина улыбнулась и поднялась.

Во дворе был шум. Лошади фыркали, скребли копытами, воздух пах сеном и свежей землёй. У ворот стоял маленький всадник — точнее, будущий всадник: мальчик уже сидел на пони, держал поводья слишком серьёзно и смотрел на мать так, будто сейчас сдаёт экзамен.

Мануэл стоял рядом, придерживая повод.

— Он упрямый, — тихо сказал Мануэл, не отрывая взгляда от сына. — Весь в тебя.

— Не льсти мне, — ответила Екатерина. — Это твоя заслуга. Я упрямство продаю чайными ложками, а ты его выращиваешь как виноград.

Мануэл усмехнулся.

— Ele quer impressionar você. — сказал он и перевёл:

«Он хочет произвести на тебя впечатление».

Екатерина подошла ближе. Мальчик напрягся, выпрямил спину.

— Я могу сам, — сказал он быстро. — Я не упаду.

Екатерина подняла руку и поправила ему ворот рубашки.

— Ты можешь всё, — сказала она. — Но ты не обязан всё делать один. Это разные вещи.

Он моргнул, будто не сразу понял, а потом кивнул — серьёзно, взрослее, чем хотелось бы.

— Ладно, — согласился он. — Но я всё равно поеду.

— Конечно, поедешь, — ответила Екатерина и улыбнулась. — Потому что ты мой маленький лев.

— Я большой! — снова возмутился он, но уже с удовольствием.

Мануэл помог ему тронуться, пони пошёл медленно по кругу, и мальчик вдруг засмеялся — громко, свободно, так, как смеются дети, когда мир их не пугает.

Екатерина смотрела и чувствовала, как внутри у неё что-то мягко расправляется, как ткань, которую долго держали в складке.

Вот оно, — подумала она. — Моё.

Она отошла к краю двора, где росли розы. Английские, привезённые когда-то как память и как идея. Теперь они стали частью этого сада — не чужеродной, а родной. Лепестки были бархатные, пахли сладко и чуть терпко.

Екатерина наклонилась, вдохнула аромат и поймала себя на мысли: когда-то она мечтала просто выжить. Потом мечтала быть полезной. А теперь… теперь она могла позволить себе мечтать о простом.

О доме. О семье. О том, чтобы её руки пахли не только чернилами и настойками, но и хлебом, и розами, и детскими волосами.

Позже, ближе к полудню, они поехали к морю. Не потому что «так надо». А потому что это стало их привычкой: если день слишком тяжёлый — море всё равно выдержит твою голову.

Пляж был пустой. Ветер играл с песком, вода блестела, и волны были спокойные, будто тоже устали от драм.

Мануэл снял обувь и пошёл по мокрому песку, держа сына за руку. Мальчик что-то рассказывал — громко, взахлёб, как будто боялся не успеть рассказать миру о своих открытиях.

Екатерина шла чуть позади. Она смотрела на них и чувствовала, как в груди поднимается нежность, почти болезненная — от того, что это счастье оказалось таким… реальным.

Мануэл оглянулся и протянул ей руку, не говоря ни слова.

Екатерина подошла и вложила ладонь в его ладонь.

— Ты помнишь, как всё начиналось? — спросила она тихо.

Мануэл кивнул.

— С письма, — сказал он. — И с твоей привычки не сдаваться.

Екатерина усмехнулась.

— С моей привычки не сдаваться и твоей привычки быть рядом, — поправила она.

Мануэл остановился, посмотрел на неё внимательно.

— Я тогда думал, что ты сломаешься, — сказал он честно. — Ты была слишком… правильной. Слишком разумной.

Екатерина подняла бровь.

— Спасибо. Очень романтично.