Книга Попаданка в тело опозоренной невесты, страница 73 – Юлий Люцифер

— Вы чувствуете? — спросила я.

— Да.

Он ответил сразу.

Это тоже было новым. Раньше он бы попытался сначала понять сам, потом уже признать вслух. Теперь между нами уже не было времени на такие стены.

Музыка сменилась. Первая пара вышла танцевать, явно не понимая, зачем их вообще вытащили в этот вечер на пол. Кто-то из старших дам улыбался натянуто. Слуги разносили вино. Всё выглядело почти пристойно.

Почти.

Потому что я всё время чувствовала ещё один взгляд.

Не из толпы.

Изнутри.

Сначала это было как лёгкое эхо. Потом — почти слово. Не моё. Не чужое полностью. Тихий женский след, проходящий сквозь память тела, как свет сквозь ткань.

Я замедлила дыхание.

— Что? — сразу спросил Каэлин.

— Тихо.

Он не стал спорить.

Я стояла среди света, людей и музыки, держась за его руку, и слушала не зал — себя. Нет. Не себя. Глубже. Ту, чьё тело мне досталось. Элинарию. До сих пор она приходила обрывками: страх, галерея, синяк, вспышки видений. Но сейчас это было иначе. Не картинка. Голос.

Не в ушах. Под сердцем.

Не стой у открытого зеркала.

Я вздрогнула всем телом.

— Элинария? — выдохнула я едва слышно.

Каэлин сжал мою руку сильнее.

— Что ты сказала?

— Она… — я сглотнула. — Я слышу её.

Он замер, но внешне не выдал ничего. Только наклонился чуть ближе, будто это естественный жест для танцевального зала, а не вопрос о голосе мёртвой девушки внутри собственной жены.

— Чётко? — спросил он.

— Почти.

— Что говорит?

Я медленно повернула голову.

Вдоль северной стены действительно стояли старые зеркала в тяжёлых рамах. Одно из них было чуть приоткрыто в створке, как окно. Незаметно для большинства. Но теперь я вдруг увидела: за ним чернеет узкая щель. Не декоративная панель. Проход.

И рядом, у этой стены, уже двигался слуга с подносом. Слишком спокойно. Слишком точно в ритме чужой схемы.

— Там, — сказала я. — Зеркало.

Каэлин не посмотрел сразу, чтобы не выдать.

— Кто?

— Не знаю. Но проход есть. И она хочет, чтобы мы не стояли напротив него.

Он едва заметно сместил нас на шаг левее. Как будто просто менял угол разговора. И именно в этот момент у северной стены что-то мелькнуло — тонкий серебряный отблеск, как от скрытого клинка или знака.

— Тарвис, — сказал Каэлин, не повышая голоса.

Старик, стоявший у колонны, сразу уловил.

— Северная стена, — добавил Каэлин тем же тоном.

Тарвис даже не повернул головы. Только через секунду я увидела, как двое его людей плавно меняют позиции, пересекая зал будто случайно. Всё выглядело как часть вечера. Но теперь я уже знала: внутри бала идёт другой танец.

Эхо голоса вернулось снова.

Слабее. Но яснее.

Я не хотела бежать. Я хотела доказать.

У меня внутри сжалось что-то болезненное. Не страх. Горечь.

— Она не была слабой, — сказала я тихо.

— Я уже это понял, — ответил Каэлин.

— Нет. Вы не поняли. Она не хотела сбежать от свадьбы. Она хотела что-то доказать. Поэтому пошла в галерею.

Он медленно повернул ко мне голову.

— Ты уверена?

— Это не мысль. Это её. Оттуда.

Музыка сменилась снова. Люди вокруг двигались, улыбались, говорили шёпотом, а у меня было странное ощущение, будто я стою одновременно в двух залах. В этом — полном света. И в другом — пустом, ночном, где Элинария в последний раз пыталась докричаться хоть до кого-то.

— Что именно она хотела доказать? — спросил Каэлин.