Книга Багряный рассвет, страница 130 – Элеонора Гильм

— Кричи давай! Скажи ей, что кричать надобно, – велела Домна, будто ее голоса остячка не слышала. Хотя так оно и было.

— Давай, Евсюшка, давай, милая, – повторяла Сусанна.

— Вопи! – велела Иринья.

Потом все четыре бабы закричали – дружно, в один русско-татарско-остяцкий голос. И гром вторил им, словно помогая появиться на свет Евсиному дитя.

Иринья ушла домой. Домна уселась прямо на полу, заснула, и храп ее был подобен мужскому.

Сусанна осталась рядом с остячкой, шептала что-то успокаивающее – то ли заговоры, то ли просто бабьи причеты, вытирала пот и обещала, все будет ладно, и дочка скоро явится на свет.

Она была права. Давно настала ночь, солнце, не видимое в темном мороке туч, скрылось за лесом, когда Евся родила дочку. Та сначала молчала, а потом загорланила так, что залаяли псы, спрятавшиеся от непогоды.

* * *

Лил дождь, неистовый, страшный. Такой редко случается накануне Успения^[110]. Но если приходит, то поит землю теми соками, кои не нужны ей, размачивает корни, плодит гниль.

Сусанна намаялась за целый день так, словно сама исторгала дитя. И сейчас стояла на крыльце избы, вдыхала свежий, пьянящий воздух, бездумно обозревая затянутую серой пеленой округу. Ее снова и снова прорезали упругие струи. Пахло листвой и зеленью, пылью, что прибита водой и обратилась в грязь.

Рядом она ощутила лохматый бок, улыбнулась – Белонос, учуяв ее, тут же подбежал по старой привычке.

Из избы доносились звуки – плескалась водица. Проснувшаяся свежей после короткого сна Домна громогласно говорила, тут же смеялась, а Евся тихонько ей отвечала. Потом недовольно пискнуло дитя, и обе бабы затянули что-то ласковое, напевное.

На улице было пусто, все живое попряталось под крышу. В соседнем дворе кричал ворон – и Сусанна пожелала ему захлебнуться злобным карканьем.

От серой пелены отделились две фигуры, прошли по улице, увязая в грязи и бурных потоках. Они явно спешили к воротам Сусанны. Кольнуло: «Петр? Петр?!», но тут же, зоркая, углядела, что нет средь них высокого да широкоплечего.

Стукнуло сердце: «Знала, я все знала». Не выказывая ни малейшего желания встретить у ворот, она так и стояла, ждала гостей. Наконец они подошли, мокрые, словно бездомные псы.

— Здравствуй, Афоня. Здравствуй, Богдан.

Казаки молча поклонились.

— Домна как раз здесь, у меня… Евся-то родила.

Но дождь словно смыл их ответные речи в Тобол, Иртыш и малые реки.

— Вернулись? А Петр мой где, у воеводы? Волешке сказать надобно, отец он теперь. Позвать его надобно. А Петр – где?

Дождь стал тише. Богдан стер с лица капли, и Сусанна углядела на его лице что-то тяжелое, жуткое, сулящее беду. Беду, о коей она давно знала.

Но продолжала так, будто не видела снов, не чуяла ничего:

— Вы что такие хмурые? Татар не побили…

Но, тут же забыв, о чем говорила, принялась с прежней настойчивостью повторять:

— Муж мой где… А вы чего глядите? А-а-а?!

Наконец старший из них оборвал ее муки простым и ясным:

— Муж твой на озере Чаны… Нету больше Петра.

— Господи, упокой душу его. Нюта, будь сильной, – добавил Богдан, словно был взрослым и знал, что такое сила и что такое слабость.

— Нет его? Как нет? Шутишь, Афонька, да, шутишь? И ты, Богдашка, чего шутить вздумали!

Внезапно что-то темное, душное заволокло Сусанну. Она бросилась с кулаками на мужнина друга, принялась бить его по плечам, по лицу, по рукам, а он стоял неподвижно, только повторял: «Нютка, макитрушка наша».