Книга Багряный рассвет, страница 129 – Элеонора Гильм

— Суженый мой, Богом данный, – вновь прошептала Виня. – Только твоей буду.

А он поцеловал девку и молча согласился.

Виня укуталась в его кафтан и уснула. Богдан все глядел на небо, темное, закрытое тучами, слушал плеск водицы, трепыхание паруса на холодном ветру и недовольный скрип щеглы.

Недавно пережитое, сладкое, медовое, ушло куда-то вдаль. А он, единственный сын Фомы Оглобли, думал о другом, важном, терзающем его душу. И, пытаясь средь заговоров и тайных слов обрести покой, возвращался к одному и тому же.

Вовсе не ощущал себя великим воином, достойным наследником своего отца. Слаб, суетен, подвержен страстям. Слишком мал для того большого, что обрушилось на него и еще несколько десятков новиков, сынов казачьих, что впервые бились с врагом, умирали и видели смерть. И пока не могли принять ее, согласиться с милостивой волей Неба, ибо лишь в этом есть высшая мудрость воинства.

Познав с Виней опьяняющую сладость жизни, он стал ценить ее больше – и куда меньше бояться смерти.

С самого утра Евся была сама не своя. Принялась за уборку – охнула и схватилась за спину. Пошла во двор – чуть не упала, запнувшись о псов, что устроили веселую возню. Взялась за огурцы – один, другой, третий в бочку, сверху соли своей, тобольской, да чуть не опрокинула все.

— Угомонись, посиди, – велела Сусанна, и голос ее был строг. Она еще не забыла про волка, про своих детишек, что молились языческому идолу.

Евся спорить не стала, зашла в избу, держась за стены, словно враз обессилела. Замерла, как испуганная птичка, прижала к себе Полюшку – та, почуяв ее страх, ласково запела про новую зыбочку и дитятко. Евся подпевала, а потом песня ее перешла в тихий стон.

— Доченька, милая, пойдем-ка к соседке.

Сусанна увела Полюшку, что вопила и вырывалась. Так ей хотелось остаться в избе да узнать, отчего тетка Евся так стонет и откуда взялось озерцо меж ее ног.

* * *

За окном собирались тучи, потемнело, хоть день был в самом разгаре. Евся что-то повторяла по-своему, по-остяцки. И не могли ее понять сквозь раскаты грома ни Сусанна с Домной, ни женка Ивашки, пухлощекая Иринья. Роженица стонала, отказывалась лечь на банный полок и раскрыть колени, все металась по бане, хваталась за стены и повторяла:

— Юхут! Юхут.

А снаружи грохотало в лад с этим трескучим словом.

— Угомонись ты, макитрушка, – просила Домна.

Сусанна гладила Евсю по плечу, просила лечь на приготовленную льняную тряпицу и успокоиться.

— Юхут, – мотала головой Евся. И вновь кружилась по бане, примеряясь то к стене, то к полку, то к двери.

— Стоя рожать хочет. Вот дела! Слыхала, что макитры местные так… Ну Евся! – хохотнула Домна, хлопнула себя по бедру и велела: – Девку не оставляйте.

Она вышла из бани, по двору, а потом по улице понеслось ее зычное: «Помогите казачьей женке», а Сусанна вздрогнула. Что-то особое, таинственное, виделось ей в том, что на Петровом подворье собрались дочери разных народов, словно связанные какими-то нитями.

— Гляди-ка! – Домна ворвалась в баню, поставила перед Евсей нечто вроде высокой лавки – два крепких колышка с перекладиной. – Такое надобно?

Евся кивнула, пробормотала «Юхут», и улыбка скользнула по ее потному лицу. Она встала на колени, оперлась на юхут, словно на грудь любимого.