Книга Инженер смерти, страница 5 – Валерий Шарапов

Никитин остановился у конторки, оглядывая зал. Тот самый дальний угол, где вчера нашли тело, теперь пустовал, но в памяти Варвары он все равно казался отмеченным недобрым знаком. Аркадий не стал тянуть:

— Варюш, давай подробно. С самого утра. Что здесь происходило?

Она вздохнула, опустив взгляд на свои руки — пальцы чуть сжались, выдавая внутреннее напряжение, но не дрожь, а просто легкое онемение, словно она долго держала на весу тяжелую книгу.

— У меня был утренник. Дети собрались в той комнате — сироты из приюта, ребятишки с соседних дворов. Я читала им Гауфа, сказки о волшебных лесах. Всё шло спокойно, они слушали. В читальном зале был только он — Константин Ильич Блинов, за своим столом в углу, опять с той самой книгой Гёте. Сидел тихо, как всегда, не поднимая глаз.

Взгляд Никитина скользнул по стеллажам, где пылинки танцевали в лучах солнца, — в мыслях мелькнуло воспоминание о вчерашнем вечере: о Маше в колыбельке, о тепле дома, что помогало отгонять мрак дел.

— Сколько времени ты занималась детьми?

— Минут сорок, не меньше. После чтения отвечала на их вопросы, потом увела в соседнюю комнату — там они рисовали. Некоторое время я не видела Блинова.

Аркадий сделал шаг ближе к столу в углу, его трость тихо стукнула об пол, эхом отозвавшись в тишине. Он оглядел поверхность: едва заметные крошки от стиральной резинки, огрызок простого карандаша…

— Могли зайти другие люди в это время?

— Да, конечно. Никому не запрещено смотреть книги, листать, даже почитать здесь же можно. Дверь открыта для всех.

— И даже тем, на кого не заведен читательский билет?

— Да, и тем тоже. Это же не секретный архив, Аркаша, а библиотека для детей, для людей. Заходят иногда прохожие, от жары спрячутся, полистают.

Он провел пальцем по столешнице, стряхнув крошку.

— Стол и стул не трогали после… вчера?

— Нет… Все так и осталось.

Никитин прищурился, глядя на мелкие скатыши от резинки; в голове мелькнула мысль о том, как такие мелочи иногда тянут за собой целые вагоны фактов и улик, но он не стал углубляться, просто спросил:

— Он всегда пользовался карандашом и стиральной резинкой при чтении?

Варя пожала плечами, ее взгляд на миг ушел в сторону, к окну, где солнце золотило пылинки.

— Редко обращала на него внимание. Но перед закрытием библиотеки я протираю столы влажной тряпкой и прежде не замечала таких крошек… Не могу сказать, писал он что-то или нет, стирал ли что-то… Очень странно.

— В голову не приходит ничего, кроме злостной попытки стереть библиотечные штампы со страниц, — усмехнулся Аркадий.

— Но зачем?

— Чтобы потом украсть твои книги. А вдруг он был сумасшедшим?

Оба одновременно вздохнули и с иронией посмотрели друг другу в глаза, соглашаясь с абсурдностью такого вывода.

— Он с кем-то общался прежде? К нему кто-то подходил?

— Нет, ни разу не видела. Одиночка, замкнутый, немногословный. Я даже пыталась уговорить его выступить перед детьми, рассказать о зарубежной поэзии — ни в какую. Отказывался тихо, но твердо.

— А кроме Гёте он еще что-нибудь брал?

— Конечно! — Варя закатила глаза к потолку, вспоминая. — Шекспира, Бернса в переводе Маршака, Уолта Уитмена, Карла Сэндберга… В общем, почти всю поэтическую зарубежку, какая у нас есть.

— А немецкое издание Гёте — только в последнее время?