Книга Инженер смерти, страница 4 – Валерий Шарапов

Никитин опустился на колени — движение далось с усилием, трость осталась в прихожей, — и осторожно подхватил дочь на руки, чувствуя, как ее легкое тельце прижимается к его груди. Он был силен, этот мужчина с осколком в бедре и шрамами, спрятанными под рубашкой, но в такие моменты сила обретала иную форму — бережную, почти трепетную. Он мягко покачал дочь, поддерживая головку ладонью, и тихонько напел старую колыбельную, которую слышал от своей матери в далеком прошлом: «Спи, моя радость, усни…» Голос его, обычно хриплый от папирос и усталости, смягчился, стал низким и теплым, как летний вечер.

Маша затихла в его объятиях, ее крошечные пальчики сжали ворот его рубашки, и Никитин почувствовал, как сердце сжимается от этой простой, чистой любви — той, что смывала всю грязь дел, всю тяжесть воспоминаний. Варя смотрела на них с улыбкой, и в комнате на миг повисло то редкое ощущение покоя, когда тени отступают, оставляя место для света. Но даже здесь, качая дочь, Никитин не мог полностью отогнать мысль о сегодняшнем деле — о той ране на виске, о сложенных руках, о книге, что исчезла, как намек на нечто большее. Утром он начнет работать не спеша, но упорно, ради них — чтобы тени не подобрались ближе.

Июльское солнце уже клонилось к полудню, пробивалось сквозь пыльные стекла библиотеки на Кирова, разбрасывая по полкам золотистые блики, словно пытаясь оживить пожелтевшие страницы. С улицы проникал густой, слегка смолистый запах листвы и доносился приглушенный перестук трамвайных колес — вечный ритм города, восстающего из руин.

Варя стояла за своей конторкой, перебирая стопку детских рисунков, оставшихся после утренника; ее худенькие руки двигались неспешно, а в мыслях все еще кружили обрывки вчерашнего разговора с Аркадием — теплые, но с легкой горчинкой, как чай, заваренный на воде из уличной колонки. Коммунальная квартира на Сретенке, с ее общим коридором и гулом соседских голосов за стеной, казалась сейчас далекой, но воспоминание о Маше, завернутой в тонкое одеяльце, грело душу. Варя улыбнулась, представив дочь на руках Елены Ивановны.

Соседка сама предложила помощь, как только Машу принесли в квартиру, сказала, что для старой учительницы нет ничего лучше, чем нянчиться с малышкой. И вот она сидит с ней уже почти месяц, Варя только в обед прибегает домой, кормит и проверяет. Поначалу было страшновато — после войны доверять людям трудно: а вдруг что-то случится, пока она тут, с книгами… Но Елена Ивановна справляется замечательно: поет ей колыбельные из своего репертуара, старые, довоенные, рассказывает сказки шепотом, баюкает на руках, как свою внучку. Варя спокойна — видит, как Маша тянется к ней, улыбается во сне. Старая учительница — как лучик в коммуналке.

Дверь скрипнула, и в библиотеку вошел Аркадий. Его силуэт в военном кителе с орденскими планками заполнил проем, и Варя почувствовала, как сердце екнуло от смеси радости и тревоги; он хромал чуть заметнее обычного, опираясь на трость, но в глазах его теплилась та упрямая искра, что всегда заставляла ее верить в лучшее. Он подошел ближе, поцеловал, словно сегодня утром не они проснулись в одной постели и не они завтракали за одним столом.

— Аркаша, — произнесла она тихо, откладывая рисунки. — Не ожидала тебя так рано. Дети только разошлись.