Книга Все еще впереди, страница 101 – Мариана Запата

Меня нельзя назвать нелюдимым человеком, который не умеет делиться чувствами, но это другое. Совсем не то же самое, что подслушать мою ссору с мамой. От ее слов я могу оправиться. Но меня пугало, что я, быть может, никогда не смогу оправиться от дыры, что пробила во мне смерть Родриго.

— Я не… я не… – Слова не шли с языка. Они перемешались, и я никак не могла их распутать. – Я… я ненавижу это, – просипела я наконец. – Я не пытаюсь давить на жалость или привлечь внимание или еще что-то…

Сосед опустил голову и сглотнул:

— Я уже говорил тебе, что знаю это. Я думал, мы договорились больше к этому не возвращаться?

Я всхлипнула.

Даллас снова вздохнул и поднял голову. Его каре-зеленые глаза пристально посмотрели на меня.

— Хватит плакать, – проникновенно попросил он.

Я хотела сказать «Ладно», но произнести это единственное слово помешала икота, не дававшая даже перевести дыхание.

— Я не сплетник.

Это так. Грудь разрывалась от невыплаканных горьких слез, и пусть мне хотелось сказать Далласу, будто я в порядке или буду в порядке, объяснить, что ничего страшного не произошло, но голова разболелась еще сильнее, плечи затряслись и мой болтливый рот произнес со всхлипываниями:

— Он хочет, чтобы я купила ему носки.

Возникла пауза.

— Что? – произнес Даллас рокочущим голосом, который, впрочем, потерялся в моих всхлипываниях и рыданиях.

— Луи сказал, что теперь я могу покупать носки ему, – не совсем понятно ответила я, как никогда остро ощущая, что вот-вот начну жаловаться.

Сквозь застилающие глаза слезы я увидела, как Даллас побледнел и открыл от удивления рот.

— Ты… не можешь купить ему носки?

Я схватилась за сердце, словно это могло унять боль.

— Нет, не могу. – Икая, я утерла слезы, и заметила, что у Далласа с лица пропало удивленное выражение. – Я покупала носки брату, а теперь Луи хочет, чтобы я покупала носки ему, раз уж больше не могу… не могу… купить их брату.

Помолчав, Даллас спросил:

— Причина ведь не в носках?

Он не знает. Откуда ему знать? Разумеется, гребаные носки тут ни при чем. Точнее, они лишь капля в море. Причина во всем. В жизни и смерти, в белом, черном и сером. В том, что нужно быть сильной, когда ты к этому не привык. Взрослеть, хотя тебе казалось, что ты и так уже повзрослела. В глубине души я понимала, что мои слова не имели смысла. Но как еще объяснить? Как сказать, что со смертью брата я утратила часть себя и изо всех сил пытаюсь соединить оставшееся скотчем и скрепками?

— Я скучаю… – В горле встал ком, и боль охватила всю грудь. Я не могла произнести ни слова. Или просто не хотела. Я редко говорила о Родриго с кем-нибудь еще помимо Ван. Но Ван – особый случай. Она моя близкая подруга.

— Мой брат умер, и я очень сильно по нему скучаю, – хрипло призналась я соседу в том, что никогда не могла сказать маме и папе. Голос сорвался, и вместе с ним снова что-то надломилось в моей душе. Я потерла губы ладонью, точно это способно унять боль, которую причиняли мне произносимые слова: – Я очень, очень сильно по нему скучаю.

— Прости, не знал, – мягко ответил Даллас.

— Мне тяжело… тяжело об этом говорить, – я поежилась и снова потерла губы ладонью, ощущая, как на меня вновь обрушивается сокрушительная тяжесть душевной боли.

Почему до сих пор так больно?