Книга Шаги между нами, страница 61 – Ана Майя

Пилот объявил, что нас ожидает хорошая погода, произнес заученный текст о стандартной высоте и скорости, а затем перечислил столицы, над которыми мы пролетим. Самолет отъехал от гейта, вырулил на взлетную полосу и взмыл в небо. Я вцепилась пальцами в подлокотники. Взлет меня не пугал. Наоборот, ускорение мне даже нравилось. Но я терпеть не могла парить в воздухе.

— Боишься летать? – услышала я знакомый голос.

Он звучал точно так же, как в фильмах. Я кивнула, не поворачивая головы. Разговаривать мне вообще не хотелось. Дыхание замедлилось, пульс упал. Если бы мне на руку надели электронный тонометр, он бы ничего не показал, словно пульса не было вовсе. Чувства притупились. Я уставилась в небо через крошечный иллюминатор, надеясь, что кто-нибудь срежет у самолета верхнюю часть и вытащит меня. Я пережила множество видов турбулентности, от легкой до жесткой, и, надо признать, каждый раз это было для меня испытанием. Но больше всего раздражало то, что я никак не могла привыкнуть к этому ощущению ужаса. Если маршрут проходил над водой, было легче: мой глупый, наполовину отключившийся мозг думал, что в случае падения в океан я смогу выплыть, в отличие от катастрофы в горах. Я достала из сумки черную шаль и накинула на плечи. В салоне похолодало.

Вдруг самолет резко снизился и задрожал, словно с ним решил поиграть сказочный великан: засунул в коробочку и начал трясти. Эд отстегнул ремень и сел рядом.

— Дай мне руку, козочка, – сказал он, снимая мою ладонь с подлокотника.

Ласково он обращался ко мне именно так – «козочка».

— Просто сожми мою руку. – Его голос звучал спокойно, а легкая хрипотца придавала сексуальность. – Все будет хорошо. Постарайся расслабиться. Помедитируй. Посчитай овец. Или коз. Что-нибудь в этом духе.

Его рука была холодной, но ее прикосновение подбадривало и утешало. Все-таки я держала за руку живого человека, а не цеплялась за металлический подлокотник. Я успела забыть, когда кто-то держал меня за руку, но сосредоточиться и вспомнить не могла. Продолжала смотреть в окно. Медитировать я не умела. Думала про диалоги из фильмов… про облака. Мне вспомнился эпизод с участием Фреда Астера и Джинджер Роджерс из комедии «Цилиндр»:

– Ты боишься грома?

– Нет. Это всего лишь шум.

– А ты знаешь, что такое гром?

– Конечно. Что-то с воздухом происходит.

– Нет-нет. Просто грузное облако встречает пушистую тучку и хочет приблизиться. Она убегает, а облако мчится за ней. Тучка плачет, и проливается дождь. Облако ее утешает. Между ними проскакивает искра – это молния. Потом они целуются – и гремит гром.

За бортом никакого грома не было. Облака остались внизу, вокруг простиралось ярко-голубое небо. Только воздух. Немного успокаивала мысль о том, что завтра я обниму Чарли.

Мы с Эдом не разговаривали до конца полета. Я решила, что он задремал, хотя за те два с лишним часа он не ослабил хватку. Многие женщины на моем месте сочли бы себя счастливицами.

Попплстон не был красив в привычном смысле, но, возможно, оставался последней настоящей кинолегендой, живой и по-прежнему деятельной. Он, похоже, освоил искусство обаяния сто лет назад и с тех пор исповедовал предельно прямолинейный подход к актерству. Эд обладал дерзким шармом, мощной харизмой и смелостью всегда говорить правду. Он часто утверждал, что в актерстве нет ничего особенного: любой, кто любит притворяться, может играть, а слава – всего лишь иллюзия. «Каждый, кто хочет стать знаменитым, просто мечтает избавиться от ощущения собственного ничтожества», – заявил он однажды на презентации. Эд не любил отвечать на вопросы о своих ролях, анализировать мотивацию персонажей и терпеть не мог объяснять, как готовился к съемкам. «Вы же не спрашиваете хирурга, что он делает перед операцией? Или водителя автобуса, что сподвигло его сесть за руль? Почему актеры должны быть исключением? Мы не скажем вам ничего умного. Нам кажется, что мы интересные собеседники, но на самом деле мы просто наслаждаемся звуком собственного голоса».