Книга В этот раз по-настоящему, страница 63 – Энн Лян

Между нами устанавливается шаткое перемирие.

Я откусываю от своего цзяньбина и сначала вообще не чувствую вкуса – лишь обжигающий жар, от которого немеет язык, – но затем пикантный привкус тофу наполняет рот, а запах жареного масла почти возвращает аппетит. Что-то внутри меня смягчается.

— Это… неплохо, – нехотя говорю я Кэзу.

— Неплохо, – повторяет он.

Мы переходим улицу, садимся на бордюр, завтракаем и смотрим, как оживает город. «Это правда неплохо», – думаю я. Жить здесь. Быть тут вместе с Кэзом. И хотя Пекин еще не полностью доверился мне, подобные моменты все же дают надежду, что однажды это случится.

Я вырываюсь из своих мыслей, когда Кэз заходится в громком приступе кашля.

И ответственная за романтику часть моего мозга, запрограммированная ждать от всего самого худшего, мгновенно думает: «О боже! Вот оно что. Сейчас он сообщит, что страдает от какой-нибудь хронической болезни и все это время держал ее в секрете, потому что не хотел, чтобы кто-то волновался, но ему осталось жить всего два месяца. В итоге мы получим кадры его последних дней со мной, и там будут кроваво-красные закаты и неспешные прогулки по пляжу, а однажды он просто рухнет на моих глазах и…»

— Прости, – говорит Кэз, слегка морщась. Он приподнимает свой цзяньбин. – Обычно… они… не кладут сюда чили…

Мое сердцебиение замедляется до нормального, паника проходит.

— Стой. Ты не любишь острое?

— Конечно люблю, – ворчит Кэз, но его щеки уже на несколько оттенков краснее, и он явно не спешит возвратиться к еде.

— О боже! – Это так неожиданно, что даже остатки моего недовольства рассеиваются, и я смеюсь. А как только начинаю, не могу остановиться. Все мое тело трясется от плохо сдерживаемого хихиканья, пока я едва не сгибаюсь пополам на бордюре. – О боже. Это потрясающе.

— Что? – спрашивает он резко. – Что в этом такого?

— Просто… вот это да, – выдыхаю я сквозь истерический смех. – Ты смог выполнить массу трюков со сломанной рукой и вытерпеть боль, но не способен выдержать щепотку специй?

Он смотрит на меня хмуро, хотя догадываюсь, что это притворство.

— Здесь их было много, ясно? Как минимум два целых перца чили…

— О боже, перестань… – Я хватаюсь за живот, смеясь сильнее. – Перестань… прости. Не могу. Я серьезно не могу.

— Рад, что ты находишь мою чувствительность к острому такой смешной.

— Ладно, ладно, я… Дай мне минутку… – Я делаю глубокий вдох, как будто собираюсь медитировать, а Кэз наблюдает с такой деланной невозмутимостью, что это лишь снова заводит меня. Я даже не знаю, что в этом такого. Может, это не так уж и смешно – может, я просто счастлива, хотя это вряд ли. Когда я, наконец, успокоилась настолько, чтобы вымолвить пару фраз, я протягиваю ему собственный цзяньбин. – Можем поменяться, если хочешь. Обещаю, в моем вообще нет чили.

Плакучая ива над нашими головами раскачивается, и ее листья царапают мне щеку.

Кэз отодвигает ветки и оценивающе наклоняет голову.

— Как я могу быть уверен, что это не подстава? Ты не положила туда яд или что-то в этом роде?

— Клянусь. Хотя, вообще-то, я уже откусила от него пару кусочков, если ты не против… – Внезапно становится неловко, это чувство парит в воздухе. Это я сделала ситуацию неловкой. Как и всегда.

Но Кэз быстро овладевает собой. Как ни в чем не бывало забирает у меня цзяньбин, слегка улыбается и говорит: