Книга Потерянный для любви, страница 44 – Мэри Элизабет Брэддон

Разве это не лучшее, что может случиться в его интересах, спрашивал он себя снова и снова. Пусть Марк Чамни перед смертью отдаст дочь глупому молодому художнику –  и вся ответственность снята с его плеч. Он, наверное, мог бы остаться ее попечителем, следил бы за ее состоянием, чтобы этот беспечный человек, растратив собственные мирские блага, не пустил по ветру и ее. Но о ней самой, об этом прекрасном молодом цветочке, который в своей нежной поре казался бутоном, распустившимся лишь для того, чтобы увянуть, ему заботиться не пришлось бы. Он был бы освобожден от обузы, столь несоответствующей его натуре и привычкам. Да, несомненно, ему будет только выгодно, если эта едва начавшаяся история любви придет к счастливому венцу.

Но можно взглянуть на этот вопрос иначе. Что, если бедняга Чамни, над которым уже ощутимо тяготеет рок, умрет, не выразив своей воли относительно замужества дочери, еще до того, как детская симпатия перерастет в любовь на всю жизнь и сердце Флоры будет целиком отдано этому недалекому поклоннику? Она станет его подопечной, а он –  попечителем ее драгоценного настоящего и будущего. Будет давать советы, даже командовать, если ей вздумается выкинуть какую-нибудь девичью глупость, которая может поставить под угрозу ее счастье. Она войдет в его дом как приемная дочь. Он мог вообразить, как ее присутствие оживит унылый дом, как он сам обретет новую радость в домашней жизни. Прекрасное юное лицо, улыбающееся ему за обеденным столом. Нежный голос, поющий тихими вечерами. Не нужно быть меломаном, чтобы любить ее пение. Если бы она пряла, звук ее прялки был бы для него музыкой. Он думал о том, как мог бы улучшить ее простенькое пансионское образование и расширить кругозор. Как его былая любовь к поэзии, забытая, когда он с головой ушел в науку, более романтические вкусы и фантазии его юных лет могли бы подарить ему вторую молодость.

Не сразу эти фантазии проникли в самую глубь его ума, пока каждый взгляд на нежное лицо Флоры не начал приводить его к раздумьям о том, какое положение ей уготовано: станет ли она его подопечной или женой Уолтера Лейборна. Мало-помалу это новое и странное веяние вошло в его жизнь, изменило весь ход его мыслей и, если бы не его природная сила воли, отвлекло бы от главной цели его существования –  спокойного и терпеливого стремления к науке, которое должно было привести его к величию. К счастью, его разум был достаточно развит, чтобы поддерживать две жизни: внутреннюю, в которой образ девушки оказывался в центре каждой мысли доктора, и внешнюю, активную, в которой он шагал в ногу с самыми глубокими мыслителями своей профессии.

Прошли унылые зимние дни, завесы тумана медленно сползали с крыш домов, и Лондон уже не был похож на сказочную страну, где кебы и омнибусы маячили, как призраки во мраке; теперь он четко вырисовывался под резким восточным ветром. Повеселевшие горожане называли это весной, шумно радуясь, что дни становятся длиннее, а страдальцы с ревматизмом и невралгией начали понемногу выползать на улицы.

Провозглашенный таким образом апрель застал домочадцев Фицрой-сквер без изменений: они вели тихую жизнь, ожидая, когда потеплеет настолько, что можно будет отважиться хотя бы на скромное путешествие вроде поездки к морю или озеру. Марк Чамни, на зоркий взгляд доктора, за эти месяцы переменился к худшему: стал менее способен даже на незначительные повседневные усилия, больше страдал от вялости и депрессии, мрачнее смотрел на свое состояние здоровья и был сильнее подавлен смутными тревогами о будущем дочери, –  однако старательно скрывал свой недуг от нее самой, притворялся в ее присутствии, что с надеждой смотрит в завтрашний день, и в своем бескорыстии был рад иметь еще одно существо, с кем можно разделить заботу и мысли о Флоре; чей шаг ловит ее чуткое ухо; при звуке чьего голоса ее лицо вдруг озаряется счастливым взглядом, так хорошо ему знакомым. Чистая и безмятежная любовь отца, которому так проще смириться с расставанием! А доктору Олливанту этот взгляд причинял сильнейшие страдания.