Книга Потерянный для любви, страница 45 – Мэри Элизабет Брэддон

Почти пять месяцев художник был постоянным гостем в доме мистера Чамни, и за все это время ни Марк, ни его друг не смогли найти в юноше ничего дурного, хотя доктор старательно высматривал любой промах. Если он действительно был, как утверждал доктор, поверхностным и тщеславным, поверхностность эта сверкала, как воды ручейка, а тщеславие было тем безобидным самодовольством, которое лишь позволяет человеку легко сходиться с ближними. Он и впрямь был из тех, кому шли даже мелкие недостатки. Небрежность, медлительность, легкомыслие словно переплетались с очарованием его жизнелюбия. Небрежность была своего рода бескорыстием, медлительность –  откладыванием неприятных обязательств на потом, легкомыслие –  естественным следствием беззаботности. Марк Чамни, не будучи знатоком человеческой натуры, приложил усилия, чтобы изучить характер художника, и спустя пять месяцев близкого общения не нашел в нем никаких изъянов.

— Я бы вряд ли смог думать о нем лучше, даже будь он мне родным сыном, –  сказал он доктору однажды вечером под звуки привычного Моцарта и Россини.

— О собственных детях люди не всегда высокого мнения, –  ответил Катберт с присущим ему скепсисом. –  Так что такое заявление не то чтобы ко многому тебя обязывает.

— Вечно ты язвишь, когда я завожу о нем речь! –  с досадой заметил Марк. –  Мне тяжело это слушать, Олливант: ведь ты знаешь, чего я желаю всей душой. Что ты против него имеешь?

— Ничего. Как молодой человек он, без сомнения, вполне хорош, но я так мало знаю этот вид, что едва ли могу высказать свое мнение об отдельном представителе. Если хочешь мое личное мнение, я не люблю молодых людей, но поскольку молодость –  это отвратительная стадия, которую никому не миновать, к ней нужно относиться терпимо. В женщине, признаюсь, молодость очаровательна –  она словно бутон розы, когда лепестки только распускаются, или река чуть пониже истока, –  но юноша подобен молодому дереву: нелепая жердь, в которой трудно разглядеть будущий дуб. А что до того, чего ты, по твоим словам, желаешь всей душой, тебе не кажется, что было бы разумнее позволить событиям развиваться естественным образом?

— Было бы, наверное, –  мрачно ответил Чамни, –  для отца, у которого полжизни впереди. Но это не мой случай. Я хочу устроить будущее моей малышки, прежде чем…

Он не закончил фразу, да врачу и так все было ясно.

— Когда ты пришел ко мне в тот ноябрьский вечер, Чамни, и мы впервые откровенно поговорили, ни о каком муже речи не было. Мне казалось, ты хотел оставить дочь на мое попечение. Разве я проявил себя недостойным доверия?

— Да ты что, Олливант! –  поспешно воскликнул Марк. –  Ради бога, не считай меня неблагодарным! Я готов доверить ее тебе и всем сердцем верю, что ты исполнишь свой долг по отношению к ней, как исполнил бы я сам. Нет никаких причин, чтобы отказаться от изначальных намерений. Я наткнулся на твое имя в газете, вспомнил о нашей школьной дружбе, и мне пришла в голову мысль о тебе, которая показалась озарением. А когда я встретил этого юношу, привел домой, и они с Крошкой вроде бы понравились друг другу –  она любит рисовать, их голоса так гармонируют, и все такое, –  у меня мелькнула другая мысль, еще одно озарение. Когда меня не станет, ты мог бы остаться ее попечителем, моим доверенным лицом, но если бы я нашел ей мужа –  причем такого, какой будет по душе ей, а не мне, –  замысел будет вроде как исполнен до конца.