Книга Потерянный для любви, страница 46 – Мэри Элизабет Брэддон

— Полагаю, ты прав, –  довольно вяло отозвался доктор Олливант, словно уже потерял интерес к теме разговора. –  И единственный оставшийся вопрос –  достоин ли этого наш молодой человек.

В тот вечер они больше не возвращались к этой теме. Вскорости мистер Лейборн и Флора отошли от пианино и присоединились к старшим в задней гостиной, где беседа стала общей. Уолтер осчастливил их описанием работ всяких неумех, чьи картины были допущены на стены Королевской академии, сгрузил на стол Флоры книги и немного порассуждал о литературе в манере, свойственной молодым: вынося приговоры убеленным сединами мудрецам и снисходя до стариков с невыразимым превосходством. Доктор Олливант, который обычно умолкал, стоило художнику открыть рот, немного посмотрел, послушал и вскоре ушел, как обычно, сдержанно попрощавшись.

— Когда я пою, то лишена наших милых бесед, –  с сожалением сказала Флора, пожимая ему руку, –  но дуэты бросать нельзя. Было бы жаль прекращать исполнение, раз уж мы их разучили. Но мне так нравится вас слушать, доктор Олливант, и самое большое удовольствие от ваших визитов я получаю, когда мы дома одни.

— Вот бы вы всегда были дома одни, –  сказал доктор.

— О, вы же знаете, что мне бы этого не хотелось! Мистер Лейборн такой милый и так помог мне с рисованием; я так ему благодарна! И наконец-то он позволил мне перейти к сепии^[44] –  так приятно после этого грязного мела! Прошу, приходите к нам снова поскорее! Доброй ночи!

Отпустила так легко! Вот она, награда за его растраченные часы –  досуг, что был для него дороже золота, –  толика девичьего покровительства: оказывается, его серьезные разговоры не лишены забавности за неимением лучшего развлечения. Он шел домой ясной апрельской ночью, крыши домов сияли под звездами, но, приблизившись к своей длинной унылой улице, свернул в направлении Риджентс-парка. Он не был настроен на спокойную тишину своей библиотеки –  кабинета, который до недавнего времени составлял лучшую сторону его жизни. Он чувствовал, что не сможет сейчас вынести тесной темноты дома с узкими стенами. Ему хотелось подумать на открытом воздухе, растоптать злого духа внутри себя –  того рокового духа, который искушал его размышлять о прекрасном молодом лице Флоры с нежной глупой страстью. Его, почти старика, как казалось ему, который к тридцати шести годам прожил более длинную жизнь, чем толпы мужчин. Возможно, она была длиннее в труде и науке, но в области страсти до сих пор была пустота.

«Ламия» очень продвинулась за эти месяцы, и, поскольку практически невозможно нарисовать портрет молодой женщины и не достичь с моделью некоторой степени близости в процессе, Уолтер Лейборн и Луиза Гернер к началу весны, еще мрачной и холодной, стали чуть больше, чем просто знакомые.

Уолтер работал над этой картиной усерднее обычного и, как ни странно, оставался верен первоначальному замыслу. В итоге он выбрал для сюжета первую встречу Ликия и Ламии, «в роще быстрое порханье»^[46] близ Коринфа, –  призрачный пейзаж, тускло светящийся в мистических сумерках, и лишь две фигуры, юность и страсть во плоти.